Канада
Шрифт:
24
— Я привезла тебе ту книгу.
Флоренс стояла у моей двери в сумрачном коридоре, на другом конце которого находился вход в жилище Ремлингера. Я спал, стук испугал меня, и я открыл дверь, так и оставшись в одних трусах. И мгновенно решил, что ко мне она как раз от Ремлингера и пришла.
— В ней есть карты, — сказала она. — Помнишь, мы говорили об этом. Ну вот…
Флоренс опустила взгляд на увесистую книгу, вложила ее мне в руки и улыбнулась.
Коридор за ее спиной освещался единственной голой лампочкой. До сих пор в мою дверь стучался только Чарли Квотерс — чтобы поднять меня с утра пораньше. Ему я, не одевшись, не открывал.
— Ты бы накинул что-нибудь.
Она повернулась, чтобы уйти, видимо не желая смущать
Флоренс говорила, что собирается принести мне книгу по истории Канады. Вот это она самая и была. С белыми библиотечными значками на корешке. Вверху каждой страницы стоял штамп: «Публичная библиотека Медисин-Хата». «Построение канадского государства», так она называлась. Автор Джордж Браун. Мы уже обсуждали с Флоренс мой переезд в Виннипег, где я буду жить с ее сыном и, возможно, стану канадцем. Я размышлял об этом. Флоренс считала, что так для меня будет лучше. Я провел в Канаде совсем недолгое время — всего шесть недель — и почти ничего о ней не знал. Мне нужно было познакомиться с основными касающимися ее фактами: государственный гимн, клятва верности флагу (если она существует), названия провинций, кто тут президент. Я считал, что не могу пока сказать, нравится мне Канада — в большинстве отношений — или нет, тем более что приехал я сюда не по собственному почину. Да и название «канадец» мало чем отличалось по смыслу от наших с Бернер утверждений, что мы «жили» в том или ином городе, — мы приезжали туда, ходили в школу, а потом уезжали. Я прожил в Грейт-Фолсе четыре года, но жителем его так себя и не ощутил. Похоже, протяженность срока, который ты проводишь в каком-либо городе, большого значения не имеет.
— Прочитаешь, вернешь ее мне, — сказала Флоренс. Она на шаг отступила в коридор, и мягкое, круглое лицо ее стало почти неразличимым в тусклом свете. — Прости, что застала тебя врасплох.
— Спасибо, — сказал я и прижал книгу к груди. Мне казалось, что я стою перед ней голышом.
— Я ведь вырастила детей, — сказала Флоренс и помахала мне ладонью. — Вы все одинаковы.
И ушла. Я закрыл дверь, запер ее. И послушал, как Флоренс спускается, грузно ступая, по лестнице — до самого низа.
25
Ремлингер нашел меня на кухне «Леонарда», где я поджидал Чарли, чтобы поехать с ним на вечернюю разведку. Я пил кофе с молоком и сахаром — напиток, к которому пристрастился, когда начал каждое утро замерзать в грузовичке. Одет я был тепло: перчатки, клетчатая шерстяная куртка, шапка, шерстяные штаны и башмаки. Мне было жарко в наполненной паром кухне, рядом с растопленной плитой. Кухня была не больше обычной, семейной, — старый холодильник, дровяная плита, груда щепы для ее растопки, стол, на котором миссис Гединс готовила еду. Меня миссис Гединс терпела здесь лишь потому, что больше деваться мне было некуда, разве что сидеть одиноко в моей комнатушке. Но никогда со мной не разговаривала. Просто варила овощи, пекла в духовке на противнях мясной хлеб. Увидев Ремлингера, она насупилась, как если бы они поругались, — да, может, так оно и было.
— Ты мне нужен, — сказал Артур. Вел он себя напористо — похоже, решился на что-то и стал в результате совсем не тем человеком, к какому я привык. Небритый, с усталыми глазами. С дыханием, которое отдавало уксусом. В щегольской кожаной куртке с меховым воротом и коричневой фетровой шляпе. Пришел он с улицы, щеки у него были румяные. — Проедемся немного.
— Я жду Чарли.
Я сильно вспотел в моем наряде. Да и не хотелось мне отправляться с Артуром куда бы то ни было.
— Он уехал. С ним я договорился. Ему помогут те мальчишки.
— А куда мы поедем?
Ответ я уже знал, в общем и целом, так что вопрос мой настоящим вопросом не был. Нам предстояло встретиться с американцами, к этому времени уже несомненно принявшими какое-то решение. Я с большей охотой сидел бы, ожидая Чарли, на кухне. Однако ждать его было бессмысленно, да и выбора у меня, полагал я, не было.
— Те двое охотников хотят поговорить со мной, — сказал Ремлингер.
Глаза его то вспыхивали, то гасли, он стоял посреди кухни,
— Ты, наверное, видел их вчера вечером, — сказал он и неожиданно улыбнулся миссис Гединс, которая в ответ повернулась к плите, спиной к нему. — Тебе стоит съездить со мной. Это расширит твой кругозор. Станет частью твоего образования. Они американцы. Ты узнаешь много полезного.
Говорил он так, точно произносил речь, обращенную не только ко мне и миссис Гединс, но и к каким-то другим людям. А может быть, ему просто необходимо было слышать свой голос. Артуру никогда и никто не отказывал, кроме Флоренс, — вот она могла бы не позволить мне ехать с ним просто потому, что он так велел. Флоренс была старше Артура. Но ее тогда с нами не было. Все вдруг как-то обострилось — кухонная жара, трепет у меня под ребрами, свет, бульканье варившихся на плите овощей. Отказать ему самостоятельно, без чьей-либо поддержки, я не мог.
— Это те, что из Детройта? — спросил я.
Улыбка стерлась с лица Ремлингера, он склонил голову набок и посмотрел на меня так, точно я произнес нечто его удивившее. Вообще-то говоря, ничего особенного я не сказал, не проговорился о том, чего мне знать не следовало. Я присутствовал при появлении американцев в отеле, потому мне и было известно, откуда они приехали. Но он-то этого не знал. И услышанное, похоже, встревожило его. Взгляд Артура стал холодным. А я задал этот вопрос всего-навсего потому, что считал нужным сказать что-нибудь.
— Что ты о них знаешь? — спросил он, склонившись ко мне. — И от кого это услышал?
— Он был дезь, кода они зюда приехали, — сообщила, не повернувшись к нам, миссис Гединс. — От них и узлышал.
— Это правда? — Ремлингер распрямился во весь рост и немного откинул голову назад, как будто такая поза могла помочь ему доискаться правды. — Ты был дезь?
— Да, сэр, — ответил я.
— Ладно, — сказал он и посмотрел на миссис Гединс. — Будь по-твоему.
— Мне нужно в уборную, — сказал я. У меня вдруг до крайности разыгрались нервы.
— Так зходи, — сказал Артур и пошел мимо меня к задней двери кухни. — Жду тебя на парковке. Двигатель я уже прогрел.
Он вышел на улицу, впустив в кухню холодный воздух и захлопнув дверь, оставив меня с миссис Гединс, так и не сказавшей больше ни слова.
В уборную мне было не нужно. Мне нужно было обдумать кое-что, а я обнаружил вдруг, что в присутствии Ремлингера мысли мои путаются. Со вчерашнего дня у меня было более чем достаточно времени для того, чтобы прокрутить все в голове, понять, что мне следует знать, смириться с тем, что всей правды я не узнаю, уверить себя в том, что не известно мне, скорее всего, далеко не самое худшее и что, по всем вероятиям, ничего такого уж дурного из-за приезда двух американцев не произойдет. «Сильнее всего на нас влияет то, что случается с нашим телом», — говорил обычно отец, когда мама, или Бернер, или я принимались мучительно волноваться по какому-нибудь поводу. Я всегда принимал эти слова на веру, хоть и не понимал толком, что он имел в виду. И тем не менее частью моего представления о нормальном стала вера в то, что телесные события — по-настоящему значительные, способные изменить твою жизнь и весь рисунок твоей судьбы, — на самом-то деле до крайности редки и не происходят почти никогда. Как ни ужасен был арест моих родителей, но именно это он и доказал, позволив мне сравнить жизнь, которую я вел до него, — телесной активности в ней почти не было, одни ожидания и предвкушения — с последующей. И, несмотря на мою веру в справедливость слов отца о важности происходящего с нашим телом, я пришел к мысли, что наше восприятие мира — предположения, мысли, страхи, воспоминания — имеет значение гораздо большее (верой в это защищало себя мое детство). Из них моя жизнь главным образом и состояла — из событий, происходивших у меня в голове. Что с учетом последних недель — одиночество, Канада, отсутствие будущего, которое могло бы определять мои поступки, — было не так уж и странно.