Камилла

Л'Энгль Мадлен

Тут я вспомнила, что оставила коробку на столике под маминым портретом, и снова направилась в гостиную. На этот раз я не постучалась. Я даже не знаю, поступила ли я так намеренно, но когда я вошла, то увидела, что мама и Жак целуются. Я, можно сказать, почти предполагала это.

– Я забыла взять коробку, – произнесла я громким голосом и прошла прямо к столику.

Жак открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но тут же захлопнул его, потом открыл снова. На этот раз он, может быть, что-нибудь бы и произнес, но в

этот момент мы все трое застыли в молчании, услышав, как папин ключ поворачивается в замке наружной двери.

Мы слышали легкий шорох от его шляпы, брошенной на стол в холле, и шелест его пальто, передаваемого Картер, нашей прислуге, чтобы она повесила его на вешалку. Мама подошла к дивану, села к кофейному столику и закурила сигарету. Пальцы ее были такими же белыми, как сигарета, и слегка подрагивали. Жак тоже закурил, но его пальцы не дрожали вовсе.

Папа вошел в комнату с натянутой улыбкой. Когда он увидел Жака, на его лице не отразилось ничего, только улыбка стала чуть более натянутой.

– Добрый вечер, Рефферти, любовь моя, – сказала мама и погасила недокуренную сигарету. Сигарета смялась в пепельнице, табачинки разлетелись в разные стороны. – Камилла сказала, что идет дождь. Как ты… Может, тебе лучше переобуться, если ты… Или дождь уже прекратился?

– Нет, еще идет, – сказал папа. Он перегнулся через кофейный столик и поцеловал маму в щеку. Затем кивнул Жаку: – Добрый вечер.

– Сколько сейчас… Или ты сегодня пораньше? – спросила мама.

– Я – пораньше, – ответил папа. – Ты сегодня прелестно выглядишь, Роуз. – Он обратил свою натянутую улыбку ко мне, точно улыбаться причиняло ему боль. – Что это у тебя там, Камилла?

– Коробка, – ответила я.

– Коробка из-под чего?

Он снова перегнулся через кофейный столик, достал сигарету из серебряной шкатулочки и протянул ее маме. Потом он достал из кармана зажигалку и зажег. За это время он ничего не сказал, только молча глядел на нее, а она на него своими голубыми-голубыми, как у куклы, глазами. Мне показалась, что папа как-то растет, увеличивается в размерах, заполняя собой всю комнату, стоя там, у кофейного столика, в своем черном деловом костюме. Зажигалка все еще полыхала в его руке.

– В ней была кукла, – сказала я.

– Кукла?

Теперь мне стало ясно, что мама и Жак были рады, что я оказалась в этот момент в комнате с ними.

– Жак принес Камилле куклу, – сказала мама. – Жак просто обожает Камиллу.

– А где же сама кукла? – спросил папа. – И объясни мне, пожалуйста, зачем надо дарить Камилле куклу? Она уже не ребенок.

В первый раз в жизни я услышала в голосе своего отца грубые нотки. Я вздрогнула.

– Она в моей комнате, – сказала я. – Я вернулась за коробкой.

Я поглядела на Жака, потом на маму, потом перевела взгляд на отца. Мой отец очень крупный мужчина. Он высокий, широкоплечий,

и тело его точно изваяно из камня. У него густые черные волосы с сединой на висках, напоминающей прожилки на мраморе. Он похож на статую Атласа на Пятой авеню, недалеко от Рокфеллеровского центра, который держит на плечах земной шар, и порой кажется, что он вот-вот соскользнет со своего пьедестала под его тяжестью. Мой отец ни за что бы не соскользнул.

– Хотите чего-нибудь выпить, Ниссен? – спросил он.

– Спасибо, нет, – пробормотал Жак. – Мне уже пора, у меня в городе назначена встреча.

Я не стала ждать, пока он попрощается, и выскользнула из комнаты. Вернулась к себе и выключила свет. В первую минуту я точно ослепла. Потом свет из окон дома напротив стал проникать ко мне в комнату. Я раздвинула шторы и стала смотреть в окно сквозь завесу мелкого дождя.

Дверь приоткрылась, и я услышала голос моего отца:

– Камилла.

Я повернулась и увидела его в проеме двери, почти полностью заполнившего этот проем, подсвеченный теплым, желтоватым светом горевшей в холле лампы.

– Я здесь, пап, – отозвалась я.

– Что ты тут делаешь одна в полной темноте?

– Смотрю на дождик.

– Печальное занятие, – заметил он. – Давай-ка, включи свет, надень одно из своих симпатичных платьиц, поехали, пообедаем где-нибудь вместе.

– Ox, – выдохнула я.

– У мамы болит голова, она собирается лечь в постель, выпив только чаю с тостами. Я подумал, будет здорово, если мы с тобой вдвоем немного развлечемся. Как ты смотришь на это дело?

– Отлично, – сказала я, отойдя от окна и повернув выключатель лампочки на моем письменном столе.

– Даю тебе полчасика, чтобы причипуриться, и поедем.

Он неловко похлопал меня по плечу и вышел из комнаты.

Я пошла в ванную, приняла душ и почистила зубы. Чистить зубы – это мука, потому что у меня стоят металлические шины. Правда, с внешней стороны их уже сняли. Они остались только внутри. Пока я чистила зубы, мама зашла в ванную в розовом бархатном халатике и сказала:

– Камилла, дорогая, когда ты оденешься, зайди ко мне и… О, Боже мой, ты вся вымазалась зубной пастой… Я помогу тебе причесаться, и можешь, если хочешь, воспользоваться моей косметикой.

На ее лице прочитывалась какая-то тревога, и ресницы слегка слиплись, точно она собралась плакать, но потом передумала. Ее светлые волосы рассыпались по плечам и казались даже мягче бархатного халатика.

– Хорошо, Камилла, дорогая?

– Ладно, мам, – сказала я, завинчивая крышку на тюбике с пастой. Но крышечка вырвалась у меня из рук, как противный черный жук, скользнула по мокрой стенке ванны и полетела прямо в решетку слива.

Я безуспешно пыталась выудить ее оттуда пальцами. Мама все время стояла в дверях ванной, и вид у нее был такой, как будто она вот-вот заплачет.