Камилла
Шрифт:
Кто-то был дома, потому что, как только я позвонила снизу, замок тут же щелкнул. Я толкнула дверь и стала подниматься по покрытой ковровой дорожкой лестнице. Сверху доносился яростный лай Мониного английского бульдога по имени Оскар Уайльд. Когда я повернула к последнему пролету лестницы, Мона вышла на площадку и перегнулась через перила:
– Кто там?
Оскар просунул голову между балясин и зарычал. Оскар всегда делает вид, что готов тебя съесть, хотя в действительности ему хочется, чтобы ты почесал ему за ушком.
– Это Камилла Дикинсон, миссис Роуэн, – сказала
Мона маленького роста, у нее рыжие волосы, очень коротко стриженные. Она носит очки в толстой черной оправе и строгие черные костюмы, и мне при ней всегда как-то неловко. Когда я бываю у Луизы, то всегда радуюсь, когда ее нет дома, потому что чувствую, что для нее Луизины друзья только лишнее беспокойство и морока.
– Нет, Луизы нет, – отозвалась она. – А чего ты не позвонила, прежде чем идти в такую даль?
– Мне все равно нужно было в эти края, – зачем-то соврала я. – Передайте Луизе, я зайду попозже.
Но теперь Оскар стал требовать, чтобы я с ним повидалась, еще более громким голосом.
– Пошел домой, Оскар! – крикнула Мона.
Она схватила его за ошейник, отшвырнула в глубь квартиры и захлопнула дверь.
Ничего не поделаешь, придется идти в кино. Но мне этого страх как не хотелось, потому что я еще ни разу в жизни не ходила в кино одна. Я повернулась и стала спускаться вниз, как вдруг дверь у Роуэнов открылась и высунулась голова Фрэнка.
– Эй, Камилла Дикинсон, это ты? – крикнул он и поскакал вниз по лестнице мне вдогонку.
– О, привет, – сказала я. – Я думала, ты пошел в кино с Луизой.
Фрэнк тоже вызывал у меня некоторое чувство дискомфорта, не так, как Мона, по-другому. Может, просто оттого, что он был мальчиком, а я особенно-то с мальчиками не общалась, кроме тех, с которыми приходилось стоять в паре в танцевальной школе. Но они мне совсем не нравились.
– Да мне надоело, и я ушел пораньше. Ты сейчас куда?
– Не знаю. Думаю просто прогуляться, – сказала я, слегка запнувшись, потому что вспомнила о маме, лежащей в постели, уставшей от слез, в ожидании прихода папы и доктора Уоллеса. Я подумала, не лучше ли мне вернуться домой. Но потом решила, что, может быть, и к лучшему, если папа придет домой и побудет с мамой наедине.
– Почему бы и мне не пройтись с тобой? – спросил Фрэнк.
– А тебе хочется?
– Да. Я хотел бы хоть разок побыть с тобой без Луизы.
Когда мы вышли из дома, разом загорелись все уличные фонари, и ранняя зимняя ночь как бы угнездилась между домами.
– Куда пойдем? – поинтересовался Фрэнк.
– Мне все равно, куда хочешь, – ответила я.
Я чувствовала себя очень взрослой, шагая рядом с Фрэнком, точно была студенткой Нью-Йоркского университета, пришедшей на свидание. Мы прошли под аркой парка Вашингтон-сквер. Парк стремительно пустел. Несколько оставшихся еще мамочек сворачивали свое вязанье или захлопывали книжки и, вставая со скамеек, покатили коляски с детишками к выходу. Стайка мальчишек все еще лупила мячом по каменной стенке и выкрикивала что-то резкими, ломающимися голосами.
– Знаешь, Кэм, Луиза тебя монополизирует, – сказал Фрэнк. – Ты бы ей этого не разрешала.
– Ничего
Фрэнк поднял с земли палку и швырнул ее на газон.
– Зря мы не взяли с собой Оскара, – сказал он. – Если мы с Луизой не выведем его, так и никто не выведет. Конечно, она тебя монополизирует, – продолжал он. – И ты делаешь все, как она скажет, такая покорная, как Оскар, после того, как сжевал Биллов ботинок. И самое смешное – я готов в этом поручиться, что ты гораздо умнее Луизы. Послушай, Камилла Дикинсон, а ты веришь в Бога?
Фрэнк очень похож на Луизу. Волосы у него такие же рыжие, только чуть потемнее, а глаза такие же голубые и длинные руки. Его запястья всегда вылезают из рукавов свитера, отчего он кажется моложе своих лет. А теперь я поняла, что он и говорит, как Луиза. Потому что Луиза задает этот вопрос всякому, с кем познакомится и кто представляет для нее какой-то интерес. Она задает этот вопрос, с одной стороны, потому, что он ошарашивает, а с другой стороны, потому, что она в Бога не верит и ей интересно знать, что по этому поводу думают другие. Может быть, она считает, что если обнаружится много верующих людей, то она и сама в конце концов уверует.
На эту тему у нас бывают настоящие сражения – я имею в виду не легкую ссору, потому что легкая ссора нужна Луизе по крайней мере раз в сутки. Но на эту тему она говорит мне с презрением:
– Ты настоящая дура, что веришь в Бога. А я предпочитаю оставаться дурой, если только это делает меня дурой.
– Да! – ответила я Фрэнку с некоторым вызовом, точно защищаясь от занесенной над моей головой плети.
– Прекрасно, – отозвался Фрэнк. – Просто прекрасно. Как ни странно, я тоже верю.
– О!
– Может быть, – продолжал Фрэнк, – это просто реакция на неверие Моны и Луизы. – Во всяком случае, я не уверен, что Бог, в которого я верю, тот же самый, в которого веришь ты. Расскажи мне, в какого Бога ты веруешь.
Мы бродили по парку, и я долго не отвечала, потому что никак не могла найти подходящих слов.
– Ну, – сказала я наконец, – я не думаю, чтобы Бог был виноват в том, что люди поступают плохо. И не думаю, что Он решает за них, когда они совершают хорошие поступки. Но я думаю. Он дает им возможность стать чище и лучше, чем они есть. Если они, конечно, этого захотят. Бог за них ничего не сделает.
И пока я все это произносила, я думала про себя: «Но зачем же Бог сделал так, что Жак появился в нашем доме?»
– Мне нравится то, что ты говоришь, Камилла. Мне бы иногда хотелось побеседовать с тобой – если, конечно, Луиза позволит оторвать тебя от нее.
Меня снова разозлило, что он так говорит о нас с Луизой.
– Я сама решаю, с кем мне общаться, – сердито отрезала я.
– Ну, так ты согласна, Кэм? – спросил Фрэнк. – На свете так мало людей, с кем можно было бы поговорить. Ну, я имею в виду, об этом. Девчонки твоего возраста… знаешь, у них на уме одни только поцелуи. А если с девчонкой можно поговорить, то она, ну, понимаешь… такая, что поглядеть не на что. А с тобой можно говорить, даже о Боге, и ты при этом такая красивая.