Камероны
Шрифт:
– Послушай, посмотрел бы ты как следует этот дом, – сказала Мэгги.
Мальчик сделал удивленное лицо, но все же подошел к крыльцу.
– Неплохой дом, – сказал он.
– Да уж, неплохой. Все дома у нас тут внизу такие. А вот больше нашего дома, и прочнее нашего дома, и чище его не найдешь – так мы смотрим за ним да вылизываем.
Их дом, и правда, был куда чище дома Хоггов – это она знала.
– Плата за него составляет два фунта в год. А за ваш дом надо платить шесть фунтов десять шиллингов. Я готова взять ваш дом, и тогда вы сможете переехать в этот. Если твоя мать решила перебираться вниз, пусть лучше поторопится,
– Тут так темно, – с грустью заметил мальчик. – А там, на холме, так светло.
Лгать ему было бессмысленно.
– Угу. Потому-то мы и хотим переехать туда.
Он зашел в дом, заглянул во все углы, посмотрел на очаг.
– Тяжело это будет маме. И все из-за разницы в какие-то четыре фунта в год. – Он посмотрел на Мэгги. – Нелегко переезжать вниз. – Он сказал это как очень старый, умудренный опытом человек, и ей стало жаль его, потому что это она «понимала нутром. Он протянул ей руку.
– Это зачем? – спросила Мэгги.
Мальчик явно смутился, но упорствовал.
– Уговор.
– Подожди-ка, – сказала Мэгги, прошла в чистую половину дома, почти тотчас вышла оттуда и положила в руку мальчика полкроны.
– А это зачем?
– Задаток, чтобы скрепить уговор. – Ему не хотелось брать деньги – точно милостыню подали, – и все же он положил монету в карман.
– Ну-с, ты уверен, что можешь говорить от имени своей матери?
Мальчик вспыхнул.
– Разве не я теперь хозяин в доме?
– Да, конечно, – сказала Мэгги, и ей снова стало жаль его. Грустный это дом, где хозяином такой мальчик.
– Сделано-заметано, – сказал он и, хлопнув себя по карману, где лежала монета, двинулся к двери.
– Когда же мы можем переезжать? – спросила Мэгги.
Об этой части дела он совсем забыл.
– Как только мы выедем, – сказал он, снова погрустнев.
– Тогда завтра после чая.
Он подумал с минуту. Все разворачивалось куда быстрее, чем он мог подумать.
– Это ваш фургон?
Мэгги кивнула.
– Если одолжите нам фургон, тогда завтра после чая можно и переезжать.
– Мы будем готовы.
– Сделано-заметано, – оказал парнишка, снова обменялся с ней рукопожатием и закрыл за собой дверь. Все оказалось так просто.
10
Она ни слова не сказала своей семье, потому что хотела насладиться всеобщим удивлением, вкусить сладость победы, прежде чем делить ее. Когда на следующий вечер мужчины пришли домой после работы в шахте, их ждал у двери фургон, новый пони был уже впряжен в него, а в фургоне лежало все их достояние, кроме нескольких наиболее тяжелых предметов обстановки. Они были просто ошарашены. Встать утром как низовик, а лечь в постель как верхняк – с этим так быстро не свыкнешься. Чтобы переехать с Шахтерского ряда на Тошманговокую террасу – да к этой мысли надо неделями привыкать, а они вот переезжали через полчаса после окончания смены в шахте!
– Не хочу я уезжать отсюда. Это мой дом. И мне нравится жить здесь, – сказал Джемми. – Здесь я родился, здесь мне и быть.
Одной только Эмили хотелось переехать.
– Буду стоять у своего окошка и поплевывать на здешних людишек, – заявила она.
– Хорошо, что твой брат Роб не слышит, – сказал Сэм. – Уж он бы отстегал тебя как следует. Ты же среди этих людей выросла.
При упоминании
И еще кровать, в которой родилась Мэгги; здесь же были зачаты почти все, а родились вообще все дети Гиллона, здесь родился и отец Мэгги, ныне уже лежавший в земле.
– Ну, какой прок стоять и глазеть на вещи? – заметила Мэгги.
– Твой отец родился на этой кровати.
– И его отец – тоже. Но нечего на нее глазеть – мы не можем взять ее с собой.
Кровать эта, как и все остальные в доме, была встроена в стену. Тот, кто делал такие кровати, не собирался никуда уезжать. Люди в Пит манто редко переезжали – разве что на кладбище в конце жизни.
– И куролесили же мы с тобой на этой кровати, – заметил Гиллон, но Мэгги не желала ударяться в воспоминания.
– Все это позади. А что прошло, то не важно. Важно лишь то, что впереди.
– Неужели все эти дни, которые мы прожили вместе, ничего не значат? И все ночи тоже?
– Ровным счетом ничего. Важен итог. – И она указала на детей, возившихся на кухне, вытаскивая буфет и тяжелые чугунные горшки. – Бывает итог хороший, бывает плохой, бывает, что еще не знаешь, каким он выйдет.
Она, наверное, права, подумал Гиллон. Он уже смирился с тем, что она почти всегда права.
– Интересно, что бы подумал твой отец, если бы знал, куда мы перебираемся.
– Он был бы горд. Он был бы так горд. Ему приятно было бы ходить к нам наверх в гости.
И Гиллону снова стало грустно. Том Драм ушел из жизни, и в его собственном доме не осталось даже следа от него. Умер он несколько лет тому назад – полвека провел под землей, и однажды утром что-то в нем сломалось, какая-то пружина в его душе или сердце лопнула. Он не мог встать и взять кирку, поэтому он остался в постели и скоро умер. А потом умерла и она, его странная смуглая жена, – ушла из жизни, как и положено хорошей жене углекопа, раз она больше не нужна. Рабочий билет проколот, табельная книга наконец захлопнута – пора уходить, есть разрешение покинуть этот мир. Она знала, что расстается с жизнью, и Гиллон навсегда запомнил те страшные слова, которые она сказала ему:
«Прощаться мне с тобой, наверно, не к месту, потому как мы ведь почти и знакомы-то не были. Тебе даже в голову не пришло хоть одну свою дитятку назвать моим именем».
Сама она ни разу не назвала его по имени, и он тоже ни разу не произнес ее имя. Вот и весь след, какой она по себе оставила – молчаливая смуглая женщина, беззвучно, незаметно прошедшая по жизни. Для чего понадобилось богу посылать ее на землю, подумал Гиллон, и тут в комнату вошла Мэгги, а за нею Сэм и Эндрью, и ответ как бы явился сам собой.