Камероны
Шрифт:
– Как только люди могут тут жить?! – воскликнул Гиллон.
– Привыкают.
– Я бы не мог.
– И ты привыкнешь, вот увидишь.
Их сосед выходил тут.
– Очень хорошая у вас мечта, хозяюшка. Надеюсь, что она сбудется.
– И сбудется – я позабочусь об этом.
– Да уж придется, потому как ни у кого другого она еще не сбывалась.
– Мы – это мы, а не кто-то другой.
– Да уж, конечно. Но время покажет. А пока до свиданьица.
– Что это он вдруг? – спросил Гиллон.
– Подлый
Гиллон повернулся к окну и продолжил знакомство с Шотландией.
Так они проехали все утро, затем утро перешло в день, и местность за окном стала более холмистой, все больше стало попадаться прокопченных промышленных городков, и тут Мэгги вдруг задала Гиллону странный вопрос:
– А ты хорошо дерешься?
Он недоуменно уставился на нее.
– Я имею в виду: мог бы ты драться не на жизнь, а на смерть, если кто-то захотел бы сломать тебе хребет?
Он подумал и сказал, что не знает.
– Выдержишь ты, если тебя молотить будут, сумеешь выстоять?
– Надо посмотреть. А что?
Она взглянула на его правильное лицо, на острые скулы, которые так легко расквасить, на тонкий нос, и ей стало немного стыдно.
– Я крепкий и могу долго выдержать, – сказал Гиллон. – В армии, когда случались драки, я всегда держал противника на расстоянии – понимаешь, руки-то у меня ведь длинные; вот я и дожидался, когда он устанет, а потом вмазывал ему как следует.
Мэгги это не очень успокоило. Они уже проезжали через Верхний Кингласси, и она сообщила Гиллону, что следующая остановка Кауденбит: пора было собирать вещи.
Никто их не встречал.
– Что же мы будем делать? – спросил Гиллон. – Может, наймем экипаж или что еще?
– Пойдем пешком.
Они пошли вниз по Кингласской дороге, спускавшейся к реке, затем свернули на дорогу в Питманго.
– Почему дома здесь стоят рядами и все точно смотрят друг на друга?
– Так уж они построены. Оно дешевле выходит.
– Мне это не нравится.
– Ничего, привыкнешь.
Окрестности Кауденбита выглядели довольно приятно, и страхи Гиллона немного улеглись – если бы не река.
– Почему вода тут такая черная? – спросил он.
– Это из-за шахт.
– А где шахты?
– Сейчас увидишь.
Он шел за ней и не мог оторвать глаз от того, как играли мускулы на ее смуглых ногах, словно рябь на воде: мышца в икре сжималась, толчок – и расходилась рябью, словно растекалась по ноге. «Крепко сбитая – вот правильное определение для Мэгги», – подумал Гиллон, наблюдая за ней: все у нее на месте, и хоть она и крепко сбитая, а гибкая, такая гибкая, что во рту у него пересыхало от желания.
Справа от дороги наверху, среди пустоши, стояла рощица плакучих буков. «Там под ними темно и покойно», – подумал Гиллон.
– Мне хочется подняться
Она поняла, что у него на уме, но последовала за ним. Она где-то читала, что накануне битвы индийцы или африканцы – словом, какие-то народы – предаются любви, чтобы прогнать страх. В рощице листья на деревьях были влажные, зато там было действительно темно и тихо.
– А ведь ты пришел сюда не для того, чтобы смотреть на деревья, – сказала Мэгги.
– Даю слово, именно для этого, – заявил Гиллон и крепко обнял ее, сам не очень сознавая, что делает. Но она не противилась.
Когда все было позади, она засмотрелась на яркую синеву неба сквозь прорези в темных ржавых листьях.
– Ты что-то стал отбиваться от рук, за тобой нужен глаз да глаз, – сказала она. Без злости – сказала и всё. Ее юбка, застегивавшаяся сбоку на пуговицы, сейчас была распахнута, а на опушке рощицы появилось несколько овец – они стояли и смотрели на Гиллона и Мэгги.
– Они нас видели? – спросил Гиллон и потянулся к Мэгги, чтобы запахнуть ей юбку.
– Ох, Гиллон, ради бога! – вздохнула Мэгги, но он все-таки попытался застегнуть ей пуговицы: не правилось ему, что овцы могут увидеть ее такой. – Когда тебе что-то взбредет в голову, ты уже ни на что не смотришь. Неужели не видишь, чего тут недостает? – И она указала на овец.
Гиллон внимательно оглядел вытянутые глупые овечьи морды и признался, что ничего не видит.
– Барана-то среди них нет. А знаешь почему? – Гиллон не знал. – Он привязан. Пасется где-то там, потому как, если его отпустить, знаешь, что он наделает?
Гиллон сказал, что нет, не знает.
– Он доведет себя до смерти, – сказала она и решительным жестом запахнула юбку. Гиллон вспыхнул как маков цвет. – И таковы все бараны. – Она обмотала его шею ленточкой от своей шляпки, завязала ее узелком, дернула – быстро, резко – и, рассмеявшись, вскочила на ноги.
Они пошли по Горной пустоши – вверх, все выше и выше, так что Гиллону даже стало казаться, что они идут куда-то прямо в небо. Недалеко от перевала там, внизу, они вдруг увидели простор Фёрт-оф-Форта.
– У вас тут есть море? Почему ты мне этого не сказала? – У Гиллона сразу полегчало на душе.
– А никто к нему никогда не ходит. И ты тоже не пойдешь.
«Нет, уж я-то пойду, – подумал Гиллон, – я пойду». Тут они перевалили через седловину, и под ногами у них, далеко внизу, возник поселок.
Поселок; прижатый к земле. Черный, в глубине черной долины, у черной реки. Гиллон сразу понял, что это за поселок, но ему не хотелось верить.
– Что это?
– То самое. Мы дома. Это – Питманго.