Каменное сердце
Шрифт:
— Я была у нее вчера, — сообщила Мария.
— Я тоже, — сказал Питер. — Она говорила, что ты навещала ее. Она… рассказала, о чем вы разговаривали.
— Правда?
— Да. О том, что детей била она, а не Гордон.
На несколько секунд они замолчали. Тонким ножом Мария отделяла филе рыбы от костей. Потом подставила руки под шланг, чтобы смыть с них кровь.
— Ты подозревал это, да? — спокойным тоном спросила она.
— Да.
— И почему же? — поинтересовалась Мария, отметив про себя, как легко она
— Понимаешь, со стороны все смотрелось вполне невинно. Софи всегда шлепала своих детей, мы же выступали против этого. Мы с Нелл никогда не шлепаем Энди. Я видел, как Софи наказывала Саймона, по-настоящему лупила его. — При этих словах лицо Питера исказилось. — Когда я заговорил с ней об этом, она начала защищаться. Сказала, что это просто способ наказания. Но сейчас, когда я вспоминаю об этом, я понимаю, что она била мальчика слишком сильно.
— А тебе не приходило в голову, что ты должен вмешаться? — повысив голос, спросила Мария. — Должен встать на их защиту?
— Конечно, я должен был что-то сделать. Я верил ей, потому что хотел верить. Мы все соглашались с ее объяснениями, уж больно неприглядная была альтернатива. — На его лице отражалось смятение брата, позволившего сестре разрушить свою жизнь.
— Я тоже поверила бы, — произнесла Мария. Мысленно она задавала себе вопрос: будь она рядом, заметила бы она то, что другие отказывались замечать?
— Проклятый Гордон, — сказал Питер. — Я всегда думал, что это Софи командует им. Она же у нас вечный заводила. Я считал, что он пляшет под ее дудку. Она занималась всем сама: ухаживала за домом, за детьми, за ним. Я и представить не мог, что у них происходит такое, даже когда она начала меняться.
— Я понимаю, почему вы верили ей. Но я не могу понять, почему вы не обратили внимания на эти перемены. Или почему Нелл заметила их, но ничего не сделала.
— Мария, тебя же здесь не было. Ты утверждаешь, что очень сильно переживаешь за Софи, и обвиняешь нас в том, что мы ничего не сделали для нее, однако тебя в то время даже не было рядом. Я же был здесь всегда, за исключением нескольких лет, проведенных в армии и на юридическом факультете, и я всегда делал для семьи все, что было в моих силах.
— Но Софи ты не помог, — сорвалась Мария, ощутив внезапный прилив злости на брата. Однако в следующий момент она испытала укол совести и пожалела о своих словах.
— Пожалуйста, прекратите, — сказала Нелл, выходя из задней двери и вытирая руки о юбку. — Лучше пройдитесь до речки и найдите остальных. Дети не должны видеть, как вы ссоритесь.
Мария зажмурила глаза. Неужели Нелл думает, что им достаточно пойти прогуляться и все снова станет хорошо? Однако она заставила себя успокоиться.
— Ладно, Нелл, — ответила она.
— Нелл права, — заметил Питер. — Бедные дети!
— Ты правильно поступил,
— Мужские дела. Очень важно для воспитания, — добавила Нелл, улыбнувшись подруге и ожидая от нее ответной улыбки.
Мария смыла с рук кровь, подставив их под шланг.
— Прогуляйтесь лучше вы, — сказала она и грустно улыбнулась. — А я остаюсь здесь. — Она подчеркнула слово «здесь» специально для Питера.
Стоя у раковины в кухне матери, Мария чистила первые в этом сезоне початки кукурузы и чувствовала, как внутри у нее нарастает гнев. Периодически она бросала взгляды на мать, которая педантично вытаскивала отдельные ниточки из уже очищенных початков.
— Сейчас кукуруза уже не та, — сказала Хэлли. — Когда я была маленькая, мы ели только сорт «Золотой Бантам». Очень вкусный и желтый, как топленое масло. Отец его обожал. Никто тогда не знал ни про «Масло и сахар», ни про «Серебряную королеву».
— Почему ты не навещаешь Софи? — спросила Мария, оборвав ее монолог.
Хэлли не подняла взгляд; она собрала шелковистые нити в хвост и расчесывала их своими пальцами.
— Мария, — вздохнула она, как будто из последних сил.
— Это слишком тяжело для тебя? — спросила ее дочь, чувствуя себя коршуном, нацелившимся на добычу.
— Да, тяжело.
— Тогда представь, что сейчас чувствует Софи. Она же в двух шагах отсюда, вот за этими деревьями. — Мария обошла кухонный стол, одной рукой обняла мать за плечи и пальцем показала на сосновую поросль. — Она вон там!
— Я это знаю, — сказала Хэлли. — Я живу с этим каждый день.
— Неужели тебе будет хуже, если ты повидаешься с ней? — спросила Мария. — Что, по-твоему, может быть хуже реальности?
— Наверное, ничего. — Тон матери заставил Марию задуматься: ей показалось, что она понимает положение Софи лучше, чем кто-либо другой. Но голос матери разбудил тревогу, в нем были одновременно смирение и скептицизм.
— Скажи мне, о чем ты думаешь, — попросила Мария, стараясь, чтобы это прозвучало мягко.
Силуэт Хэлли выделялся на фоне ярко освещенного окна, Мария не могла разглядеть выражения лица матери. Однако, когда Хэлли обернулась к ней, Мария увидела, что ее глаза полны тоски.
— Я думаю, что потеряла дочь, — сказала она.
— О, мама! — воскликнула Мария. — Софи нуждается в тебе. Оказавшись в тюрьме, она не перестала быть твоей дочерью. Ты должна сходить повидаться с ней.
— Я не хочу туда идти, — произнесла Хэлли. — Я никогда не была там. Меня угнетало то, что я живу рядом с тюрьмой, а сейчас я в ужасе от мысли, что моя дочь сидит в ней. Что она вынуждена жить среди преступников. — Хэлли закашлялась. — Я видела ее фотографию в «Хатуквити Энкуайер» — она снята в этом мешковатом тюремном платье. Это просто кошмар!