Каменное сердце

Пежю Пьер

— Откуда вы можете знать, что ему снился такой сон?

— Потому что я смотрела этот сон одновременно с ним… Я хотела с ним побыть.

— Чернабушка, скажите мне, что я должна сделать? Все так сразу на меня навалилось. И даже это желание уехать… Я ничего не понимаю.

— Да, трудно разобраться, к чему этот твой клонит.

— Мой? Да о ком вы говорите?

— О человеке, который пишет твою историю. Скажем, он что-то вроде писателя.

Лейла обеими руками схватила пустую тарелку и грохнула об стол, будто хотела разбить. Но тарелка

не разбилась.

— Писатель? — крикнула Лейла. — Я так и знала, что вы ненормальная! Совсем помешались!

— Разумеется, для того, чтобы знать некоторые вещи, надо быть помешанной… А как без этого узнаешь?

— И что же вы, например, знаете?

— Ну, например, то, что есть и другие миры, кроме нашего. И что все эти миры, в том числе и наш, слиплись один с другим, как пузырьки в мыльной пене. Как ячейки осиного гнезда, представляешь себе?

— И что с того?

— А еще я знаю, что для некоторых из нас существует писатель, он помещен в один из этих миров, сидит в другой ячейке и рассказывает их жизнь. Точно так же, как в нашем собственном мире писатели сочиняют истории с персонажами, которые живут — или думают, будто по-настоящему живут, — своей жизнью в каком-нибудь дальнем пузырьке!

— И люди ни о чем не догадываются?

— Знаешь, как правило, люди не задают себе вопросов. Они думают, что столько всякого может случиться…

— И вы мне тут рассказываете, что какой-то писатель, надежно укрывшись в своем мире, решает написать на бумаге определенные слова, и то, что он пишет, происходит на самом деле?

— Примерно так…

— Он говорит, что я, Лейла, нахожу в комнате окровавленного Карима? Он описывает раны? А потом говорит, что его избили не до смерти? А когда я убегаю в темноте, он ставит там, где надо, машину с человеком, который открывает дверцу? А дальше? Что дальше? Как можно ему сказать, этому типу, что так делать нельзя, это мерзко?

— Успокойся…

Черная Бабушка уселась перед столом, заваленным газетными вырезками, и перемешала их, словно размякшие карты таро. Лейла, встав перед ней, яростно и нетерпеливо дернула ее за рукав. Она хотела, чтобы эта ведьма сказала ей, существует ли способ его найти «того подлеца, который все устраивает, как ему надо, своими погаными фразами!».

— Знаешь, ящерка, для того, чтобы найти автора твоих приключений, разумеется, если автор существует, надо будет проходить через стены, надо будет пройти сквозь прозрачные перегородки, разделяющие миры. Только эти стенки нигде не находятся!

— Можно пройти насквозь?

— Как бы там ни было, никто об этом не думает.

— Но попробовать-то можно, наверное? Я хочу попасть в другой пузырек! Я хочу найти этого… писателя! Слышите? Скажите мне, что я должна сделать.

— Захотеть еще недостаточно. Говорят, для этого бывают подходящие моменты…

— Какие моменты?

— Когда персонаж ускользает от своего писателя… Когда то, что он чувствует, делается настолько запутанным, что писатель и сам теряется.

Он топчется на месте. Он выдохся. Сломался. Иногда он даже бросает писать на середине. Нить рассказа оборвалась или запуталась. И тогда персонаж может воспользоваться случаем. Некоторые внезапно погружаются в странный сон и оказываются в другом пузырьке, совсем рядом с тем местом, где живет их автор. У его дверей. На его пути… Но на эту тему рассказывают и страшные истории: про нападения, отчаяние.

— Плевать мне на все это! Я хочу только пройти, попасть туда. Если… если он у меня есть, я хочу кое о чем его спросить.

— Лучше забудь все, что я тебе сейчас наговорила. Ты сама сказала: я ненормальная! Ты молода, полна сил. Тебе незачем верить во всю эту магию! И потом, даже если бы все это было правдой, неужели это было бы так уж важно? Пока что ты должна подумать об отце. Тот кусочек проволоки, какой ему осталось пройти, истончился и вот-вот оборвется. Так что беги скорее отсюда, беги к нему!

У Лейлы закружилась голова. Лампа светила зеленым светом, черные строчки и пожелтевшие фотографии происшествий на столе и стенах тоже кружились. Исхудалые лица, закрытые глаза, окровавленные тела, напечатанные улыбки, и везде жизнь, жестокость, зло и его обыденность крупными буквами.

Несколько часов спустя Лейла, совершенно измученная, но настроенная крайне решительно, вошла в стеклянные двери огромной больничной палаты. За несколько дней ее отец сделался неузнаваемым. Это был уже не тот ослабевший и ворчливый человек, что бродил по квартире с металлической стойкой, с которой свисал мешок капельницы, а распростертая восковая фигура, и, когда больному удавалось приподнять неподъемные веки, он смотрел в никуда угасшим взглядом. Картина агонии в безликой палате.

Лейла долго простояла рядом с кроватью, не решаясь сесть, ей противно было коснуться лежащей на простыне исхудалой руки, она словно боялась ощутить ее холод или почувствовать хрупкие кости пальцев под истончившейся кожей. Не решалась она и поцеловать желтый, сморщенный, покрытый темными пятнами лоб или колючую щеку. Из открытого, совсем пересохшего рта с шумом вылетал воздух, и это нечистое дыхание пропитывало все вокруг едким запахом.

Наклонившись к отцовскому уху, она прошептала несколько слов, ей почти хотелось, чтобы он ее не услышал, чтобы ничего не изменилось. Больной приоткрыл глаза, снова закрыл и очень медленно проговорил:

— Когда мне стало плохо, они за мной приехали, я не знал, куда ты подевалась… Соседи тебя искали и не нашли. — Потом, не дожидаясь ответа, попытался сменить тему: — Знаешь, мама очень много работает. Она не может днем ко мне приходить. Что поделаешь! В общем, они хорошо за мной ухаживают…

Жалкая улыбка попыталась растянуть бледную плоть лица, но тут же впиталась в нее, словно струйка воды ушла в песок.

— А что у тебя в школе, Лейла, все в порядке?

— Да, все в порядке…