Камень
Шрифт:
Елисео снял с верхней полки папку с медной застежкой: в ней хранились его рукописи – все, что он сумел записать за свою не самую короткую жизнь. В ней были его стихи. Он открыл застежку и опрокинул папку – листы хлынули на пол. Они закружились по комнате, они переползали под сквозняком, они успокоились и замерли. И Елисео прошел по ним. Если человек не может быть тем, кем ему выпало быть, он может разрешить себе умереть. И славно, если ему устроят такие веселые похороны! Не над каждым покойником надгробным салютом рушатся горы.
Елисео
– Прости меня, мальчик Мигель, ты, наверное, будешь плакать над своим непутевым дедом. И лучше ты поплачь. Я не люблю, когда ты каменеешь и твой взгляд становится жестким и невидящим. Ты будешь думать, что твой в сущности недалекий, полуобразованный, полусумасшедший дед был великим человеком, что он знал великую тайну.
Это хорошо, потому что великую тайну бытия откроешь ты. Ты откроешь ее, потому что будешь искать то, о чем говорили твой дед и Мануэль.
И когда ты найдешь ее, став убеленным сединами человеком, ты подумаешь – нет, этого они знать не могли. Но пусть желание стать с нами вровень, проникнуть в тайны, которых у нас нет, будет тебя теребить и подталкивать. Прости меня, мальчик. Осталось простить
Луиса за смерть матери. Но этого я сделать не могу.
Елисео долил остатки вина из бутылки. Их оказалось слишком мало.
Тогда он открыл еще одну. Его знобило от бессонницы и возбуждения.
На него навалилась ватная усталость.
Сначала он хотел остаться в своей комнате и просто проспать собственную смерть, но потом решил подняться на площадь перед собором. Он не захотел, чтобы его завалило собственным потолком. Он в последний раз оглядел свою книжную лавку. Книги лежали на полу как груда камней. Они умерли, потому что, только отдавая себя человеку, книга может жить, а человеку нужны силы, чтобы понять и принять ее слово. Но человек устал.
Все это долго длилось и так быстро кончилось. Он думал о мальчике.
Он полюбил его. Он позволил мальчику прикоснуться к сокровенному.
И эта юная, открытая будущему и прошлому мысль в своем поиске стала тем ничтожным толчком, который перевернул последнюю страницу. Когда мальчик отчаянно рванулся вниз, к истоку своего мира, стало ясно, что будут и другие мальчики и они вырастут и не отступятся от своей цели. Значит, нужно захлопнуть книгу. Последний долг создателя перед творением – отпустить его в свободный полет.
Его смущало, что он пообещал мальчику путешествие и не мог выполнить обещание. И это смущение говорило о том, что он слишком близко подошел к этому миру. А значит, решение закрыть последнюю дверь было принято верно. Они это сделали за него, потому что он уже не мог этого сделать.
Есть еще Елисео, но он свободный человек, и ему ничего объяснять не нужно. Он сам разберется со своей судьбой. Может быть, Елисео предпочтет смерть
Он не жалел мира, который покидал, но с грустью думал о звездах, которых никогда не увидит. Это было концом пути. Дальше будет только медленное угасание. Он так долго думал о том, как его народ оставит
Землю, оставит свои погруженные в расплав подземелья и поднимется к другим планетам, чтобы все начать сначала. Сколько было идей! И пока они были, жизнь имела смысл! Неужели один блестяще удавшийся план – это все, что мы могли сделать? Но, может быть, и это слишком много.
– О чем ты думаешь? Я думаю, что только единство доминирующего вида способно создать другой доминирующий вид. И люди его создадут – у них просто нет выбора. Они еще этого не понимают. Они молоды, они полны сил, им нравятся их телесные игры, солнечный свет, плеск воды, краски пустыни, выгоревшая синева неба. Они еще долго – по их исчислению очень долго – будут припадать к мгновенной радости жить, но чем дольше они будут размышлять, тем яснее станут цели, которые вложены в них. И они отвернутся от телесного блеска, ото всего, что не помогает продвигаться к главной цели.
Люди боятся потерять себя, как будто человеческая личность – это великая драгоценность, но все это пройдет. Они решат свою задачу, когда всем своим существом почувствуют, что только она что-то значит на весах вечности.
Они возьмут кремниевую пластинку и начнут с нее. А потом поймут, что дело не в вечной жизни, а в способности отказаться от себя.
И наступит такой же день, как сегодня. И они уйдут с этой Земли, как уходим мы, и постараются уйти бесследно, не повредив творение, которое они навсегда покидают.
Он поднялся на крышу дома. Сегодня ему особенно трудно было двигаться. Он сел в кресло, с трудом разогнул спину и медленно положил голову на подголовник. Над ним стояли звезды. Был неудачный день. Звезды затмевала яркая луна.
Он смотрел на них в последний раз.
– Мы будем уходить все глубже и глубже. Если я не уйду со всеми, я никогда их не увижу. А так я тоже не могу.
Он медленно поднялся. В городе кое-где горели огни. У харчевни было шумно. Черная лента реки уходила к горизонту. Кремнистая пустыня поблескивала в лунном свете. В это время он почувствовал толчок.
Несильный, первый, который в городе никто не заметил. Как будто ему легким стуком напоминали, что уже пора. Путь был долгим: вниз сквозь толщу камня, к пылающим озерам, к тем, кто ждет его. Среди них есть те, кто ему дорог, есть те, кого встретить будет тяжело. Он шел к тем, без кого он не может жить.
Он спустился в комнату и толкнул стену. Открылся черный проем. Он – чьего имени здесь не знал никто – уходил навсегда. И за ним закрывалась последняя дверь между двумя мирами – миром творцов и миром созданий, потому что творцы сочли свою работу выполненной.