Камень
Шрифт:
Ты прикоснешься. Но ты никогда не сможешь поделиться своим знанием.
Никогда.
Мальчик присел на мокрую ступеньку и стал провожать взглядом капли, падающие с карниза на перила. Капля собиралась, замирала, бросалась вниз и разбивалась в мелкие брызги. Город плакал, плакал над ним и над собой, и никто, кроме самого города, не понимал мальчика, и никто, кроме мальчика, не знал, что за город перед ним.
Мануэль тяжело болел. Елисео ходил к нему каждый день и, возвращаясь, сокрушенно качал головой.
– Старику всегда
Мигель слушал деда с замирающим сердцем. Он часто бывал у Мануэля и сам видел, как тот болеет. Но только он один понимал, почему старик не позовет врача.
Мигель никогда не видел старика лежащим и по-настоящему испугался, когда в комнате Мануэля наткнулся на тело, вытянутое на каменной постели без тюфяка и подушки. Это был, конечно, старик. Он лежал на спине, его плечи были расправлены, а руки покоились вдоль тела.
Мальчик окликнул его. Никто не ответил. Он окликнул громче. Он уже решил бежать к Елисео, но дед пришел сам.
– Привет, – сказал он и уселся в кресло с книгой, заложенной плетеной закладкой.
– Он умер? – прошептал Мигель.
– Нет, он наконец уснул. А это значит, дела пошли на поправку.
Теперь он проспит неделю, а я побуду около него. Ему нужно тепло и немного воды. А ты ступай домой. Здесь слишком душно.
Сезон дождей закончился. Мануэль поднялся и почувствовал себя настолько хорошо, что сумел спуститься в лавку Елисео.
У Луиса было абсолютное чувство нормы. Он точно знал, как правильно делать вещи и как торговать, как правильно одеваться и кланяться. Он был бы образцом, если бы хоть кто-нибудь чувствовал его образцовость. Все остальные отличались от него, их нелепости и ошибки бросались в глаза, а его совершенная правильность оказалась тем нулем, который как бы не существует вовсе. О нем говорили: человек хороший, только без изюминки, пресноват. Если бы Луису пришла в голову блажная мысль нарушить собственный распорядок, он бы сделал это виртуозно. Но для этого нужно хотя бы немного сбиться с праведного пути, а сделать шаг в сторону Луис не мог. Зато в других любое отклонение он чувствовал безошибочно.
Талант норматива не был у Луиса врожденным. Он вырабатывал и воспитывал его. Елисео норма интересовала только в тех случаях, когда речь шла о правилах стихосложения или диалектического рассуждения. Луис стал самым правильным человеком в городе, поскольку его отец если и не был сумасшедшим, то, безусловно, был человеком очень свободных взглядов.
Луис собрался на большую ярмарку в Столицу. После долгих размышлений он решил расширять свое дело. Необходимо было выяснить, не затевается ли в Столице большое строительство, не удастся ли получить заказ на поставку камня для ремонта храма. Но не это было главным.
То, что его сын не совсем обычный мальчик, Луис понял давно. Мигель был идеальным учеником. Он
Елисео по-своему принимал участие в обучении внука. Он вдруг обращался к мальчику и говорил о вещах, которые по-настоящему волновали его самого. А Мигель учился слушать и понимать. Елисео всегда отвечал на вопросы внука. Он рассказывал все, что знал, без скидок на возраст собеседника. Иногда ответ был настолько подробным, что мальчик засыпал, недослушав. Он был талантлив. У него была и свобода суждения деда, и строгость отца, которая заставляла его доводить до конца любое дело.
Луис решил отдать Мигеля в пансион, который открыли в Столице иезуиты. Это и было главной целью поездки. Обучение у иезуитов стоило недешево, но позволило бы мальчику уехать на несколько лет из города. Луис надеялся, что в пансионе мальчик постепенно забудет и деда, и странного Мануэля. Там ему не разрешат пропадать целыми днями неизвестно где. Иезуиты – люди строгих правил, а Мигелю как раз нужно, чтобы его характер немного выровняли и выбили лишнее из головы. Конечно, существовала опасность, что Мигель, закончив иезуитский пансион, захочет учиться в университете или решит стать священником, но Луис верил, что этого не случится, что мальчик повзрослеет, вернется в город и станет правой рукой отца в семейном деле.
Мигелю было тринадцать лет, а он еще ни разу ни покидал Сан-Педро.
Нельзя сказать, что он этим тяготился, что он мечтал о дальних странствиях и неведомых землях. Его влекли города и страны, к которым ближе всего он был как раз в своем городе. Но путешествие в
Столицу было, конечно, не рядовым событием. И он совершенно искренне обрадовался, когда отец объявил ему о поездке.
В день отъезда встали очень рано. Все необходимое снесли к городским конюшням с вечера. С лошадями остался работник отца, молодой и никогда не устающий Анхель. Он тоже ехал с ними.
Когда они разместились в рессорной повозке, восток едва начинал светлеть. Пара лошадей шла ровным небыстрым шагом. Мальчик закутался в шерстяное одеяло, его немного знобило от недосыпа. Он уснул, прикорнув к отцовскому плечу. Когда он очнулся, скалистые холмы уже подступили совсем близко. Солнце стояло почти над самой головой.
Мальчик посмотрел назад. Пирамидальная скала врезалась в синеву неба, как черное крыло. Ее подножие было окантовано тонкой зеленой полосой пальмовых рощ. А дальше до самого горизонта лежала каменистая ровная пустыня. Было жарко.
– Скоро будет колодец, – сказал отец. – Там передохнем.
К полудню подъехали к холмам. Дорога стала узкой и неровной. Повозку встряхивало. У колодца напоили лошадей, перекусили кукурузными лепешками и холодным мясом. Луис и Анхель выпили вина.
Мигель вырос на горе, но он не воспринимал ее как что-то отличное от города. Она была просто основанием для дома, для лестницы, для площади. И она была одна. Теперь мальчика окружало множество гор.
Они были ниже его горы, но та была геометрически правильной, а они – свободны, их пересекали трещины и расщелины. Они не были привычно черными: серые, песочные, белые.