Камень
Шрифт:
А если сделать официальное предложение? Мол, я вас люблю со всеми вытекающими последствиями. Будьте моей женой, чтобы вместе пройти уготованный нам судьбой путь. Но кто он такой? Ни образования, ни специальности, ни заметной мускулатуры… И пути он пока не знал — так, вперёд, в распахнутый мир…
Лагерь просыпался. Туман убегал вниз по реке, и казалось, что его гонит не ветерок, а быстрое течение. Солнце легло на прибрежную гальку, которая блеснула лакированно. Геологи чистили зубы. Рябинин снял с огня кастрюлю и подвесил
К столу все шли, подшучивая над новым поваром. Рябинин ошалело раскладывал кашу по мискам…
О том, что исходным сырьём послужил рис, догадаться было невозможно. Плотная, салатного цвета масса походила на расплавленный капрон. Пахла она, или оно, почему-то аммиаком. И всё-таки была несолёной.
Первым взялся за кашу начальник партии. Он коснулся её ложкой, которая сразу же и навсегда прилипла. Начальник потянул ложку на себя. Масса, то есть каша, пошла за ложкой и так шла, пока вся не вытянулась в сарделькоподобную гирлянду. Потом уж и миска оторвалась от стола и повисла на этой перетянутой кишке, тихонько покачиваясь. Все потрясённо смотрели на опыты начальника партии, который, в свою очередь, с ужасом смотрел на резиновый жгут и висевшую миску.
— Он в неё мыло уронил, — догадался вечно смурной Степан Степанович.
Маша Багрянцева легко отщипнула ложкой толику массы и стала жевать нежно, как мороженое.
— А вы знаете, что есть очень невезучие алмазы? Бриллиантом «Великий Могол» владели восемнадцать царей и все были несчастны: погибали, изгонялись, умирали в нищете…
— И мы помрём, — сказал геофизик, разглядывая свою миску.
— Испанский король Альфонс Двенадцатый один хороший бриллиант дарил своей невесте, потом бабушке, затем сестре и в конце концов инфанте — все они быстро умирали одна за другой. Камень вернулся-таки к королю, после смерти которого ни у кого не хватило смелости взять бриллиант…
— У меня тоже не хватает, — признался начальник и опустил миску на стол, в которую жгут из каши убрался моментально, как змея в сосуд у заклинателя.
— Бриллиант «Санси» носил при себе Карл Смелый, чтобы сохранить жизнь, но был убит в сражении. Позже был убит слуга, который вёз камень во дворец. Бриллиант считался потерянным, но догадались вскрыть могилу слуги и в желудке нашли этот камень…
— Когда нас завтра вскроют, то в желудках найдут эту резину, — решил водитель грузовика.
Начальник партии встал, подошёл к бочонку с капустой, взял банку, откуда Рябинин черпал соль, и громко прочёл наклейку:
— Сода.
— Случаем, не каустическая? — поинтересовался геофизик.
Но тут как укушенная вскрикнула томная Люся, и все обратились к её миске. Из бледно-салатной каши торчала чёрная лапа гигантского насекомого такие здесь и не водились. Геофизик потянул за неё…
Из каши вылезло странное существо, каких в природе не было и быть не могло. Два громадных
Он растерянно глянул на Машу Багрянцеву — её карие невыгоревшие глаза смотрели на Рябинина нежно, а её далёкая улыбка как бы приблизилась и светила только ему. И невмещаемая радость опалила Рябинина…
— Ещё и ухмыляется! — своим кожаным голосом возмутился начальник.
— Вы с ума сошли, — повторил Рябинин.
— А-а, всё-таки сошла? Тогда вызывайте «скорую», вызывайте!
Она ткнула кулаком в телефонный аппарат, который зло огрызнулся дряблым звоном. Это звяканье вдруг отрезвило Рябинина, возвращая к здравому смыслу.
— Жанна, да с чего вам пришла такая мысль?
— Я забыла, вы же следователь. Вам нужны доказательства, да?
— Ведь какая-то нелепость…
Она рывком села к столу, обдав Рябинина душистым, почти летним ветерком. Ему казалось, что сейчас в её лице всё подвижно и всё живёт своей нервной жизнью: застеленные слезами глаза, дрожащий носик, ломкие брови, резиновые губы…
— Вы с ней вместе работали, так?
— Работал.
— Вы её любили, не так ли?
— Любил, — чуть замешкался Рябинин, не уверенный, что должен признаваться даже её дочери.
— А вот ещё доказательство…
Она затрясла сумку, вдруг позабыв, как та открывается. Рябинин ждал, опять теряя ощущение реальности, — любовь, доказательства, его дочь… Но доказательство она достала и положила перед ним веско, как официальную справку. Опять письмо Маши, кусок её письма. Тот же крупный и ровный почерк, те же самые чернила…
«Мама, а Рябинин, о котором я тебе писала, влюбился. И в кого, думаешь? В меня. Хороший мальчик и цельная натура. Не знаю, как и быть».
— А что написано дальше?
— Об этом всё.
Будь Рябинин волшебником, сделал бы эту Жанну бестелесной и невидимой, растворил бы её в воздухе, перенёс бы куда-нибудь за стены прокуратуры — или сам бы птицей взмыл на крышу с этим письмом в клюве… Хотя бы на десять минут, на одну бы минутку. Чтобы посидеть с ожившими строчками наедине и слиться с их смыслом и с тем временем…
— Жанна, а дата стоит под письмом?
— Мама никогда не ставила дат.
— Оно написано, когда вы уже были на свете.
— Но вы работали с ней и раньше.
— Нет, я работал с ней только один сезон.
— Я совсем не похожа на своего отца…
— Но вы и на мать не похожи.
— Странно…
— Пути наследственности неисповедимы, Жанна.
— Тогда извините меня…
Она успокоилась — даже поправила волосы, растрёпанные нервной вспышкой. Приходил в себя и Рябинин. И чем шире разливалось в нём спокойствие, тем сильнее одолевало удивление. Как же так… Уверовать в его отцовство по нескольким строкам о любви? Ну да, если любовь… Рябинин неприятно ухмыльнулся: