Каллиграф
Шрифт:
Сад был разделен на три части. Большинство людей собралось у входа, где были установлены передвижные столы. Горячий пунш, горячая картошка, горячие сэндвичи с сосисками, подогретое вино с пряностями и нечто, подозрительно напоминающее имбирные пряники, – все это было разложено на столах.
Чуть дальше находился сам костер – как оказалось, совсем небольшой, а дальше огороженная веревками территория, в пределы которой допускались только трудолюбивые и ответственные организаторы празднества, чьим делом было порхать туда-сюда в пастельного цвета костюмах и заниматься фейерверком.
Собралась уже изрядная толпа, наверное, не меньше полутора сотен человек. Дети сидели
Уже совсем стемнело, и подъемные краны в Паддингтонском бассейне рассекали небо, как жуткие инопланетные существа из комического фантастического фильма. Каждые несколько минут с приглушенным тарахтением от вокзала отъезжал очередной поезд.
В течение первого часа мы бродили на ограниченном участке сада, изучая предложенное угощение, обмениваясь любезностями, дрейфуя во всеобщем круговороте. Мадлен выпила свое вино, потом мое, потом опять свое и еще чуть-чуть моего (я не мог пить эту гадость), а я съел легкомысленную картошку в мундире и кусочек имбирного пряника.
Немного позже мы стояли у огня, лениво разговаривая с унылой четой лет тридцати с небольшим. (Женаты уже давно: вместе навсегда, но все же иногда оплакивают свою уходящую сексуальность.) Потом прошел слух, что начинается фейерверк, и мы воспользовались общим смятением, чтобы присоединиться к зрителям, спешившим занять лучшие места.
Потом начался свист и звон, отчаянные вопли, похожие на плач баньши, и канонада, неотличимая от той, что мы слышим, когда по телевизору передают репортажи из горячих точек. Всполохи света озаряли чернильное небо – сначала синеватые, затем карминно-красные, потом мягкого серебристо-серого оттенка, ярко-белые магниевые, кремовые, ярко-зеленые, кадмиево-желтые… Все перешептывались, восклицали, показывали пальцами на особенно эффектные вспышки фейерверка, отчасти для того, чтобы привлечь к ним внимание детей, отчасти потому, что вопреки собственному желанию были захвачены тем, что когда-то считалось магией. (Перехватывает дыхание, как при взмахе волшебной палочки, внезапно учащается сердцебиение, словно тебя касаются запахи из ведьмовского котла, где варятся зубы ящериц и голубиный зоб…) Мы стояли бок о бок в небольшой, но довольно плотной толпе и распахнутыми глазами смотрели на небо, приоткрыв рты, – ведь именно так все человечество глядит на фейерверк, независимо от возраста, пола, вероисповедания или обстоятельств.
В каком я был настроении? Помимо картошки и цветовых ощущений, я не могу вспомнить ничего о первой части вечера. Полагаю, что в тот момент я ни о чем не думал, не загадывал на будущее, не оглядывался на прошлое и даже не смотрел по сторонам; я просто жил и наслаждался. Без сомнения, я надеялся,
В каком она была настроении? M-да, это вопрос. В каком настроении была Мадлен Бельмонт? Я могу сказать, каким казалосьее настроение: расслабленность, уют, комфорт, спокойствие и легкость. Я бы даже рискнул сказать: дружелюбие. И я готов поклясться, что она сжала мою руку, прежде чем спросила, пойду ли я с ней на лужайку.
Фонари отбрасывали призрачный свет сквозь лилейно-белые занавески, висевшие теперь в дверях ее нового патио. Я вдохнул пахнущий дымом ночной воздух. Она достала ключи и отомкнула замки один за другим: клик, клик, клик.
Первой мыслью, пришедшей мне в голову, была такая: должно быть, она спланировала возвращение в ее квартиру заранее, чтобы мы провели эту ночь в ее постели – мы никогда этого не делали – чтобы получилось своего рода священнодействие. Хотя там все еще не было книг или других реальных следов ее присутствия, главная комната выглядела совсем готовой. Там, где раньше были только подвешенные провода, теперь находились медные краны и выключатели, а там, где были только дыры и штукатурка, стены сияли чистотой и теплом кремовой краски, контрастирующей с темным, мореным деревом полированного пола, который, когда я снял туфли, оказался гладким и немного скользким на ощупь. У стола висел рисунок с изображением силуэтов Нью-Йорка.
– Садись, Джаспер, – сказала она, указывая на бесстыдно новый, покрытый набивным ситцем диван возле окна. Я выполнил это распоряжение, принимая ее серьезный тон за очередную игру. Она прошла в зону кухни.
– Где ты это взяла?
– Заказала по Интернету. Хочешь выпить?
– А что у тебя есть?
– У меня есть вода.
– Отлично. Звучит заманчиво, – я откинулся назад. – Эй, знаешь, для раскладного дивана совсем неплохо, довольно удобно. Я никогда не умел их раскладывать.
Она не ответила. Я все еще думал, что она готовит мне небольшой сюрприз – новая одежда, подарок, новая кровать. Я оглянулся туда, где она стояла, спиной ко мне, ломая кубики льда. Часы над плитой показывали 10.35.
Она вернулась с двумя стаканами воды и поставила их, не взглянув на меня.
– Спасибо, – произнес я. – Квартира выглядит потрясающе. Тут все так изменилось.
– Ты просто не был здесь некоторое время, только и всего, – она поставила свой стакан и прошла в сторону прихожей, оказавшись у меня за спиной. – Все закончено.
Я слышал шум воды в ванной комнате. Я глотнул охлажденной воды из стакана. Вместе со льдом она положила в стакан и кусочек лайма, как я любил. Я подумал, не включить ли музыку, и огляделся в поисках ее небольшого, переносного плеера. Его нигде не было видно.
Когда она вернулась через пару минут, я был немного удивлен, потому что она не переоделась. Она бросила куртку на спинку одного из обеденных стульев и обошла кругом другой, чтобы сесть напротив меня. Лампа была у нее за спиной. Она потянулась к пепельнице, стоявшей на обеденном столе, и переставила ее на пол перед собой. Выражение ее лица было бесстрастным. Но кожа блестела. Я понял, что она только что умылась.