Каллиграф
Шрифт:
Она облизала губы:
– Оно великолепно. Но мне очень стыдно его пить.
– А ты не стыдись. Серьезно. Уильям не обидится. Мы оставим ему вторую бутылку.
– Как ты думаешь, куда они пошли?
Мы снова чувствовали себя в обществе друг друга почти так же легко, как до вечера в клубе комедий. И разговор шел о других людях, это хороший знак.
– Наверное, они подумали, что мы не вернемся или что мы заблудились. И пошли к машине со всем барахлом. Может, мы разминулись, когда бродили туда-сюда. Уильям, очевидно, немного подождал нас, а потом повез всех в город.
– И как ему это удалось? Ты ведь запер машину.
–
Элла Фитцджеральд пела «Мы больше так не можем продолжать». Я наклонился вперед и взял бутылку. Она протянула руку с бокалом, чтобы я долил ей шампанского, а потом поднесла его к губам, ловя исчезающие пузырьки.
– Давно вы знакомы с Уильямом?
– Он мой друг по колледжу. Так что около десяти лет.
– Вы сразу подружились?
– Да, практически сразу.
– Как вы познакомились?
– Ты действительно хочешь знать это?
Она нахмурилась:
– Да. Иначе я бы не спрашивала.
– Я встретил его в первый день. Думаю, это действительно был самый первый день. Я только что отнес мои две жалких коробки в свою комнату, чувствовал себя несколько растерянным и пошел побродить и сообразить, чем заняться дальше, и наткнулся на него в ложе носильщиков: он пытался погрузить на свою тележку коробки с вином.
– Мне нравится идея насчет ложи носильщиков. Я откинулся на спинку стула:
– Это было очень забавно. Все остальные суетились с семьями, топтались на тротуаре перед зданием, окружали машины родителей, толкались в воротах, выгружали чайники и тетрадки, тостеры и одежду, но Уильям был сам по себе, ему никто не помогал. Казалось, у него вообще нет никаких вещей, кроме деревянных ящиков с вином. И каждый раз, когда он пытался сдвинуть их так, чтобы о них никто не спотыкался, этот ублюдок, который доставил его груз, ставил очередной ящик как раз на дорогу, и образовывалась новая пробка в движении. Затем все носильщики погрузились в юридическую беседу о правилах противопожарной безопасности, а Уильям бегал вокруг, отчаянно извиняясь перед всеми подряд.
– Легко могу представить себе эту картину, – улыбнулась Мадлен. – Продолжай.
– Ну, и я протянул ему руку помощи, потому что… ну, я думаю, я тоже был предоставлен себе, – я сделал глоток шампанского. – Бабушка оставалась в Гейдельберге, и я со вчерашнего дня был один. Я привык ездить на поездах – так дешевле – и сделал пересадку во Франкфурте, затем в Париже, переночевал на пароме до Дувра, приехал в Лондон, затем в Кембридж, и это, я тебе скажу, было настоящее путешествие.
– И куда он все это дел?
– Что?
– Вино.
– Он держал его в комнате. Мы на тележке затащили его туда – пришлось сделать не меньше дюжины рейсов – получилась целая пирамида. Он заранее вынес в коридор почти всю мебель, чтобы освободить место для ящиков. У него осталась только кровать. Когда мы закончили, я сказал, что это безобразие, когда носильщики не носят вещи, и ему это показалось очень смешным. Он открыл бутылку, мы сели и распили ее. А потом он заявил, что я должен заходить к нему почаще и угощаться.
– Боже, вы двое должны были быть полностью парализованы на всетри года.
– На самом деле большая
– Вот это жизнь.
– Да уж.
– Тебе повезло, что он взял тебя в компанию, – улыбнулась она. – Должно быть, он очень щедрый. Сегодня был настоящий банкет. Вряд ли на свете много людей, которые подают на пикниках свежих устриц.
– Он очень добрый.
– А чем он занимается? Или он вообще не работает?
– Нет, нет, работает. Я думаю… думаю, это можно назвать «импресарио бродячего оркестра».
– Что? Не понимаю?
– Он сам не играет… скорее то, чем он занимается, связано с продюсированием театральных постановок.
– Объясни.
– Хорошо. В то время, когда мы закончили колледж, он решил стать ненадолго коммунистом – в буквальном смысле слова – жить в коммуне где-то в Бетнал Грин. [87] Я знаю, это звучит странно, но это вполне в духе таких, как он. Короче, он платил за то, чтобы десять человек два года могли заниматься тем что им нравилось. Но потом он объелся всеми этими новыми бездомными, как он их называл. Он заявил что предпочитает приличных бродяг. Так что он организовал приют для добропорядочных бродяг, своих приятелей – мужчин и женщин не моложе тридцати пяти лет – наркоманов, пьяниц и всех прочих Так или иначе, ему удалось создать из них шуточный оркестр – многие из них оказались неплохими музыкантами. Он пригласил им студента-дирижера и дело пошло намного серьезнее. Уильям открыл еще два подобных приюта, появились новые люди. Однажды, пару лет назад, весь оркестр в полном составе появился на местном телевидении. Бум! И после этого он стал расти. Сейчас он просто огромный. И большие деньги приносит.
87
Район в центре Лондона.
– Серьезно? Вот это да. И что за музыку они играют? В смысле, какие там инструменты: скрипки, кларнеты и все такое прочее?
– Нет-нет. Не кларнеты. Хотя там есть и скрипки. В основном, они используют крышки от баков, дешевые свистки, прочую чепуху, которую можно подобрать на улице. Но они теперь исполняют длинные произведения, и критики ходят на все представления. Там и ритмические танцы и все такое. Я думал, это все просто удачно раскрученное дерьмо, когда Уилл впервые рассказал мне об этом, но должен признать, что звук у них неплохой, и они стали очень, очень популярными . Ониучаствовали уже во многих акциях: на фиестах в Испании, на шоу в Штатах, в карнавале Ноттинг-хилл, в концерте в Гластонбери и прочих. Музыкальный мир любит их. Правительство любит их. Уильям пользуется этим, чтобы на полученные деньги открывать новые приюты.