Калигула

Обермайер Зигфрид

Когда Елена встала, полотенце соскользнуло с ее бедер. Она была высокой и стройной, темные волосы обрамляли узкое серьезное лицо с большими, немного раскосыми глазами янтарного цвета.

Сабин тоже поднялся.

— Если мне тоже можно пойти… — неуверенно произнес он.

— Мы не можем тебе запретить. Ипподром существует для всех, — едко заметила Елена.

Остальные засмеялись и потянули ее за собой.

Сабин стоял, будто во сне, ощущая озноб, несмотря на жару. Что это было? Почему эта девушка произвела на него такое впечатление?

Он потряс головой: «Пройдет. Наверное, я слишком долго был на солнце».

Молодой человек оделся и направился к храму Афродиты. Остановился в нерешительности, о чем-то раздумывая, а потом резко повернул и вскоре оказался на ипподроме. Там двое юношей катались на арендованных лошадях, пытаясь расшевелить старых медлительных жеребцов. Хитрый грек и не подумал дать им настоящих скаковых лошадей.

Сабин без интереса понаблюдал за происходящим. Зрителей почти не было, но в самых первых рядах он заметил Елену. Теперь она была одета в белую, едва прикрывавшую колени тунику. Свои тонкие руки девушка положила на плечи подруг и что-то кричала наездникам. Немного поодаль стоял юноша, не отрывая глаз от ног красавиц.

Сабин подошел к нему и тронул его за руку. Тот повернулся. Римлянин жестом предложил ему отойти в сторону.

— Ты знаешь этих трех девушек?

— Ах, вот о чем речь. Немного знаю. Встречались то тут, то там…

— Что можешь сказать о них?

— Ника…

— Меня интересует Елена.

— Худощавая, то есть, высокая? Мне кажется, к ней не подступиться.

— Так кажется довольно часто, а потом все оказывается наоборот.

— Ну, если ты так уверен…

— Во всяком случае, стоит попробовать. Мой друг, как тебя зовут?

— Леон. Я живу на острове Андрос, в одном дне пути отсюда. Мой старший брат страдает падучей, и я…

— Пожалуйста, не надо историй о болезнях. Здесь их слышишь повсюду. Меня зовут Сабин, я из Рима. Давай подойдем к девушкам и пригласим на ужин.

Леон покачал головой.

— Я уже пытался это сделать. После захода солнца их никуда не выманишь. У меня другой план: теперь, когда нас двое, его гораздо легче осуществить. Пригласим их к морю.

Мы наймем мулов, покатаемся вдоль берега, немного поплаваем, выпьем, поедим…

— Хорошая мысль, Леон. А что делать с третьей? Она лишняя.

— Это Йемена, молчунья. Все трое всегда вместе. Если по-другому не получится, придется брать с собой.

Сабин покачал головой.

— Пятое колесо в телеге — это всегда неудобно. У меня был соответствующий опыт. Значит, попробуем?

Леон кивнул и направился к девушкам, которые как раз собирались уходить.

— Развлечение так себе, вы не находите?

— Предложите что-нибудь получше.

Маленькая Ника бросила при этом взгляд на Леона. Елена тут же подхватила:

— А по-моему, это забавно, когда они на каждом повороте чуть не падают с лошадей.

— Если тебе это доставляет радость, я бы тоже постарался для тебя.

— Упал

бы с лошади?

— Все что угодно — скакал бы задом наперед, стоя или лежа…

Тут Елена рассмеялась:

— Может быть, я как-нибудь потребую от тебя выполнить обещание. Тогда никаких отговорок!

— Никаких! Я всегда буду готов. Но чем мы займемся до этого? У нас с Леоном возникло предложение. Давайте наймем мулов и после заката отправимся на побережье. Завтра или послезавтра, когда вам удобно. Мы сможем там поплавать, перекусить, выпить вина…

Девушки переглянулись. Круглолицая Ника наконец сказала:

— Мы подумаем и дадим вам знать вечером.

Они удалились, оживленно переговариваясь. Леон между тем поинтересовался у своего нового друга:

— Пожалуйста, не сердись, но что ты нашел в этой девушке? Она выше, чем мы оба вместе взятые.

— Сам не знаю, — беспомощно ответил Сабин, — но когда я смотрю на нее, у меня подгибаются колени.

Леон рассмеялся:

— Дело ясное, мой друг. Ты влюбился.

10

С тех пор как Калигула стал императором, его семья оказалась в центре внимания. Все сожалели о трагической смерти его матери и обоих братьев и открыто говорили, что Тиберий хотел гибели семьи Германика и был ее виновником.

Калигула с его тонким чутьем к тому, что прибавляло ему популярности, решился, несмотря на апрельские штормы, отправиться на Понтийские острова, чтобы собственноручно захоронить прах матери и брата. Ему удалось превратить этот запоздалый акт родственной скорби в торжественную церемонию.

Гай Юлий стоял на палубе императорского корабля в траурной одежде. Когда они отплывали из Остии, оттуда он проследовал по Тибру до самого Рима. На всеобщее обозрение были выставлены богатые мраморные урны, охраняемые преторианцами, в то время как Калигула — олицетворение скорби — сидел впереди. Толпы людей стояли в молчании на берегу, временами раздавались возгласы сожаления. Глубокая печаль и боль императора вызывали уважение.

К полудню судно причалило у ворот Фабриция. Здесь императора встречали представители всех патрицианских семей. Они приняли урны с прахом и отправились к мавзолею Юлиев — Клавдиев, где уже покоились императоры Август и Тиберий, а также члены их семей, среди которых был и отец Калигулы, Германик.

Когда мраморные урны ставили в ниши, у Гая Юлия мелькнула мысль, что когда-нибудь и его прах найдет здесь свое место, но он сразу прогнал ее. Это время казалось таким бесконечно далеким, что не было никакой необходимости задумываться о нем сейчас. Вечером у императора был поминальный ужин, на который пригласили знатнейших представителей римского общества. В список, дополненный Калигулой лично, входили только избранные шестьдесят человек.

— Когда я начну строить, — заметил однажды император, — появятся залы на шестьсот гостей, а не на какую-то сотню.