Калейдоскоп
Шрифт:
— Едет, едет? — спросил он. — Очень мило. Великий Сильв тоже едет. Великий Сильв! Хо-хо-хо, великий Сильв! — Лицо его пренебрежительно скривилось. — Великий Сильв, камердинер всех режимов. — Голос его стал угасать, кончил муж уже захлебывающимся шепотом: — То же самое говорят и обо мне, да все это глупости, слишком молод я был до войны.
— Элиш тоже едет, — строго прервала блондинка излияния супруга. Тот поторопился язвительно добавить:
— Юноша очень услужливый, очень… Его даже называют пунктом бытового обслуживания, Хе-ха, как знать! Почему бы и нет? Не сердись, деточка, я тоже
Из дальнейшей беседы выяснилось, что два места в автомобиле займут не ведомые никому дамы. Их пригласили за тем только, чтобы снизить нам расходы. При упоминании о деньгах я полез в карман. Выковырял из кошелька выпавшую на мою долю сумму и пообещал захватить термос с крепким кофе. После этого они оставили меня в покое и отправились восвояси. Удаляясь, блондинка насела на мужа:
— Видел? Я и на него действую: помнишь?
— Нет, но я сейчас вспомню. Что ты имеешь в виду, сердце мое?
— Ох, да ты же хотел облаять Бепчо за то, что он танцевал со мной оберек.
— Правда, было, было. Бепчо-вонючка.
— А за кофе и термос при случае надо угостить Павла вином.
«И кому в Польше какое дело, с кем танцевал Бепчо?» — подумал я, отряхивая брюки. Злой, как тысяча чертей, вернулся к себе. Чересчур уж я податлив на уговоры.
Никогда еще день не пролетал у меня так стремительно. И ночь тоже не затянулась. Рано поутру к дому подъехал остроносый автомобиль на больших колесах. Первой выскочила блондинка и с места в карьер затеяла спор с шофером, но и злотого не выторговала, поскольку все доводы водитель отвергал клаксоном. Когда все собрались, шофер принялся набивать машину. Блондинку посадил на заднее сиденье, а с каждого ее боку втиснул по незнакомой даме. Потом на колени женщин положил доску и велел сесть на нее Элишу, блондинкину мужу и мне. Мы ждали великого Сильва. Когда он, наконец, показался в дверях, шофер выругался и замотал головой. Туша Сильва значительно превосходила его славу.
— Еду с вами, а то за мной машину не прислали, — проговорил великий Сильв и уселся рядом с шофером.
— Я только за здешними предметами религиозного культа, — вздохнула блондинка.
— Бабушке бы на день рождения чего-нибудь, — прошептал Элиш.
— Праздники — вещь ненасытная, — пробурчал тощий муж.
Две не ведомые никому дамы молчали, так как не могли выдавить из себя ни слова. Вздохи блондинки они сопровождали тихим постаныванием. Им, наверное, было очень тесно.
Шофер отпустил тормоза. Машина, поскрипывая, покатилась. Потом заворчал мотор и что-то громыхнуло под нами.
— Изумительный экипаж, — восторгался Сильв, — еще помнит времена генерального штаба австро-венгерской цесарско-императорской армии!
— Если рессора лопнула, заплатите как следует, — проговорил шофер.
Выехав на шоссе, мы помчались полным ходом. Остроносый автомобиль легко обгонял пешеходов, велосипедистов и пароконные подводы. Темные тучи угрожали дождем. Дул холодный ветер, ведь стояла уже поздняя осень. Носы посинели. Охота угасала. Один только Сильв порой поворачивал голову и произносил с усмешкой:
— О, лиственница! Лиственница, лиственница, лиственничная усадьба…
— Ах, как красиво, — умилялась блондинка и тыкала в бок мужа, чтобы он погромче подлизывался,
Парочка поворотов, два моста через ту же самую реку, чуток в горку, чуток с горки, словом, не прошло и часу, как мы были в городке. На рыночной площади уже отдыхало несколько столь же древних автомобилей.
— Жду два часа, — шофер хлопнул дверцей и пошел пить пиво.
Мы остались одни.
— Вся надежда на вас, — обратилась блондинка к Сильву. — Нашим мужчинам и рукой не пошевелить.
— Благодарствую за оказанное доверие, — без энтузиазма отозвался великий Сильв. Однако же вылез и открыл дверцу. Окаменевший Элиш вывалился на мостовую. Разумеется, все растерялись, и замешательство это тянулось несколько минут. Затем блондинка принялась колоть булавкой двух наполовину придушенных, никому не ведомых дам, а великий Сильв взялся массировать Элишу ноги. При виде милиционера все вновь обрели силы и бодро двинулись за покупками.
Про базар расспрашивать нужды не было. Лошадиные следы четко проложили дорогу, На ярмарке толпа нас разбросала. Меня несло от лотка к лотку, и я потерял своих спутников из виду. Только однажды среди незнакомых физиономий промелькнуло лицо разъяренной блондинки: она выдирала из рук худой брюнетки габардиновые брюки цвета кофе с молоком.
На другом конце площади, подальше от заграничных лекарств, шелков, мехов и нейлона, царило относительное спокойствие. Тут продавали из корзин или прямо с рук поношенные солдатские куртки, пожарницкие брюки с лампасами, сапоги с голенищами, но без каблуков, превратившиеся в камень сырки, яркие карамельки, погнутые гвозди и дырявые кастрюли. Были и еще вещи, менее достойные внимания.
Я прохаживался с видом знатока. Спрашивал цену, крутил носом, копался в куче всякого железа и, подняв проржавевшие кандалы, замечал, что выковал их бездарный кузнец. Торговцы взирали на меня с возрастающим уважением. Ломали головы, чего я тут ищу? Эх, если бы я и сам знал.
И вот за помятым ведром я увидел картонную трубку, оклеенную цветной бумагой. Красная бумага, золотой рисунок? Подошел поближе.
— А что это?
— Не знаете? Калейдоскоп.
Седой горец готовил на ладони табак для трубки. Растирал его, смачивал слюной, скатывал в шарик. Когда он покончил с этим, я протянул руку.
— Покажите, посмотрю, чего он стоит. Дайте калейдоскоп.
Я посмотрел в трубу: очень милые звездочки. Разноцветные, живые, рисунок приятный. Небо хмурое, почти мрачное, дождь вот-вот пойдет… А в калейдоскопе красочно и весело. Сказочно цветастый клочок совершенно иного мира. Понравился мне калейдоскоп. Потряс, значит, я трубку, пожелав посмотреть на другой рисунок, а звездочки ни с места.
— Эй, хозяин, хозяин, испорченный ваш калейдоскоп. Одни звездочки только и видно. Смотрите, вот даже о колено его, и ничего, хоть бы хны.
— Приложите-ка его еще разок к глазу.
Я приложил. Горец зашел сзади и ребром ладони ударил меня по шее.
— Хозяин, что вы делаете? Больно!
— А перемена в трубке есть?
— Переменилось, правда, да на кой черт такая перемена.
— Скажите, что видите?
— Петельки, а может, не петельки? Вроде бы петельки? Красные, зеленые и желтые.