Как в первый раз

Доусон Дженнифер

Скрестив на груди руки, она продолжала:

– Твоя карьера закончена. Мне очень жаль. Я знаю, что футбол – это то единственное, что интересовало тебя в жизни. Тебе сейчас плохо, я понимаю. Но ты, Эван, вспомни: тебе уже тридцать три. И в любом случае тебе оставалось играть всего несколько лет. Футбол – игра молодых, а ты уже пережил свой расцвет.

– Чушь, глупости, бред! – Слова эти вырвались точно взрывы, и даже воздух в комнате, казалось, завибрировал. – Ведь как игрок… Я был на Олимпе!

Ей очень не хотелось говорить это, но пришлось.

– Олимпа

хватило бы еще года на три. Средний возраст ухода из футбола – тридцать пять лет. Выходит, ты потерял всего лишь два-три года. Не столь уж велика потеря.

– Убирайся отсюда! – в ярости заорал Эван; теперь он совершенно не походил на того мужчину, который только что ласкал ее.

Пенелопа же, шагнув к нему, взялась за спинку кресла и низко наклонилась, так, что глаза ее оказались на уровне его глаз.

– Так вот, слушай, Эван… – проговорила она. – Хватит хныкать, слабак. Возьми себя в руки и подбери, наконец, свое дерьмо.

– Убирайся, или я вышвырну тебя сам! – Он крепко сжал в руке бутылку.

Пенелопа же выпрямилась и добавила:

– Итак… тебе решать. – Она шумно выдохнула; теперь-то было сказано то, что требовалось сказать. И пусть сам решает…

Глава третья

Эван проснулся в ужасном состоянии – такого тяжкого похмелья у него никогда еще не было. Все тело ныло и болело, в голове словно стучал отбойный молоток, а желудок как будто разъедало кислотой.

Он осторожно приподнялся и сел. И тотчас же все поплыло у него перед глазами. Эван уперся локтями в колени и подумал: «Лучше бы внезапно умереть…» Но что же вчера случилось?.. Что за дьявольщина произошла накануне? Он помнил лишь бутылку виски – и темноту вокруг. Хотя…

Да-да, Пенелопа!.. Эван нахмурился. Она что, действительно была здесь? Или ее визит – сон? Она до сих пор иногда ему снилась, но обычно такой, какой была когда-то – с блестящими волосами, рассыпавшимися по его груди, и с сияющими голубыми глазами. А вчера…

Кажется, вчера перед ним стояла Пенелопа в юбке-карандаше и белой блузке. Пенелопа, смотревшая на него ледяным взглядом. Но с какой стати ей приходить сюда? Она ведь никогда к нему не приходила. Даже в больницу не приходила.

Эван поморгал (под веки как песку насыпали) и попытался вспомнить вчерашний день. Пить он начал в четыре – после того, как позвонила Мадди, заливавшаяся слезами. А потом звонил Джеймс – пытался урезонить его. Когда же позвонила мама, он был уже пьян и наорал на нее. А она расплакалась. Он тогда почувствовал себя настоящим дерьмом, поэтому еще выпил. А после этого…

Дверь… и Пенелопа. Да, верно, она была здесь! Стояла перед ним и заставляла вспомнить все то, о чем он хотел забыть навсегда. А он нахамил ей, сказал, что…

Проклятье! Эвану показалось, что его вот-вот вырвет. После всех этих лет она пришла к нему, а он повел себя как последний ублюдок! Но неужели он и впрямь все это ей говорил? Неужели прикасался к ней?

Да, так и было. И она влепила ему пощечину. Потому что он это заслужил.

Господи,

ну и скотина же он! Что ж, Пенелопа права: он не мог смотреть в зеркало. А она была слишком хороша для него. Вот почему он отказался от нее после той ужасной автомобильной катастрофы, убившей его отца и погрузившей в кому сестру (а он сам тогда обезумел от горя). В то время он совершенно лишался воли, когда дело касалось Пенелопы, – поэтому и решил, что для нее нет больше места в его внезапно изменившейся жизни. И он сделал то единственное, что могло сработать, – разбил ее сердце. Тот день, когда погиб его отец, когда жизнь сестры повисла на волоске, а сам он поступил с Пенелопой как последний мерзавец, был самым худшим днем в его жизни. Уничтожив все хорошее, что было между ними, он больше никогда не позволял себе расслабляться рядом с ней. Она была слишком опасной для него.

В семнадцать лет Эван решил, что Пенелопа навсегда исчезла из его жизни, но этого так никогда и не произошло. Однако при встречах он играл свою роль, а она – свою. И они никогда не говорили о прошлом. Более того, они всегда следили за тем, чтобы не оказаться наедине. Но все же он находил способы напомнить ей о том, что было у них когда-то, потому что он – эгоистичный придурок – не хотел, чтобы она об этом забывала. Пенелопа же никогда не молчала – всегда давала сдачи. Как, например, вчера. Что ж, он получил по заслугам.

Но, в отличие от родственников, обращавшихся с ним трепетно, Пенелопа говорила откровенно и жестко, говорила чистейшую правду. И вчера она, конечно же, была права. Он оплакивал свою карьеру, которая, увы, завершилась. И теперь он не знал – понятия не имел! – чем заполнить образовавшуюся в его жизни пустоту. Поэтому и сломался, как последний слабак…

Эван окинул взглядом квартиру. Какой ужасный беспорядок! Отец был бы очень разочарован…

Эван сделал глубокий вдох и потянулся к телефону. «Все по порядку», – сказал он себе. И позвонил матери. Она ответила на втором гудке.

– Эван, пожалуйста, скажи, что с тобой ничего не случилось!

От ее взволнованного голоса сердце его болезненно сжалось. Глядя на пустые бутылки и грязные тарелки, сгрудившиеся на кофейном столике, Эван откашлялся, прочищая горло, и пробормотал:

– Мама, прости за вчерашний вечер.

– Не беспокойся, дорогой, все в порядке, – тут же ответила мать.

Эван невольно вздохнул.

– Нет, мама, ничего подобного. – Он провел ладонью по волосам. – Прости, что довел тебя до слез.

– Но ты же был расстроен…

– Это меня не оправдывает.

– Эван, мы так за тебя волнуемся!.. – Голос матери дрогнул, и Эван почувствовал себя последним подонком.

– Мама, пожалуйста, не плачь. – Господи, как он мог допустить, чтобы все зашло так далеко?

Мать тихо всхлипнула, и он сразу представил, как она сидит, промокая под глазами бумажным платочком. О, хоть бы она не плакала!..

– Я не знаю, чем тебе помочь, – сказала мать. И на сей раз, к счастью, не всхлипнула.