Как стать добрым

Хорнби Ник

— Что значит «нет источника боли»? Его уже нет или никогда и не было? — спросила я, потому что вдруг поняла, речь идет не просто о головной боли. Он говорит о чем-то другом, что, по его мнению, утрачено безвозвратно. Я и сама знала, что он прав. Что-то ушло навсегда, вот почему я оказалась в этой комнате, почему решилась прийти к нему на лечебный сеанс.

— Я не знаю, как это объяснить… Понимаете, руки сами говорят мне, где лечить и что лечить. У вас же нет… Простите, если это прозвучит грубо, но вы отсутствуете. В духовном смысле слова.

—

А у Дэвида это было?

— Наверное. Раз это ему помогло.

— Так нечестно! Чем я хуже его? Дэвид всю жизнь был жуткой, саркастичной и беззаботной свиньей!

— Ну, на этот счет не знаю. Но с ним было над чем поработать. С вами же… другое дело. Это как батарейка. У вас она села, понимаете, пшш… чпок… и так далее.

Шум, который он изобразил, показался мне набором самых жутких звуков, на которые только был способен человеческий речевой аппарат.

— Может, вам надо немного передохнуть, — любезно предположил ГудНьюс. — Не спуститься ли нам вниз, выпить чашечку чаю?

14

Безумный Брайен, Безнадега Номер Один, был записан ко мне на прием в понедельник первым, и вид у него был неважнецкий. Я понимала, что приемная доктора — не подиум и не место, куда приходят блеснуть внешним видом, и все же Безумный Брайен подозрительно заметно опустился со времени нашей последней встречи, которая случилась недели три назад. Под плащом у него, похоже, была пижама, он был небрит, волосы всклокочены, лицо какого-то серого, свинцового оттенка, дыхание — см. картотеку, ящик «Агрокультура-Алкоголизм».

— Здравствуйте, Брайен, — поприветствовала его я. — Так торопились ко мне на прием?

— С чего это вы решили?

— По-моему, вы не успели переодеться. Разве на вас не пижама?

— Нет.

Несмотря на то что Брайен ходил сюда довольно давно и вроде бы должен был ко мне привыкнуть, ему всегда чудились с моей стороны какие-то уловки и подковырки, как будто я хочу поймать его на том, что он вовсе не то, за что себя выдает. Возможно, он и в самом деле был не то, за что себя выдавал. Может, он вовсе и не Безумный Брайен — может быть, он Рехнувшийся Майк, или Сумасшедший Колин, или Полоумный Лен, что не отменяет главного — он человек, который нуждается в медицинской помощи. Его же этот вариант разоблачения не устраивал, так как он считал, что если я разоблачу его, то отважу от поликлиники и, видимо, никогда не разрешу «заниматься хирургией».

— Понятно. Это не пижама, а просто костюм в розово-голубую полосочку.

— Нет.

Я не настаивала (хотя, поверьте, он в самом деле заявился ко мне в пижаме и упрямо отказывался признавать это лишь потому, что не хотел дать мне в руки козыри против себя). Вот неписаные правила общения с ББ: шутливый тон допустим — иначе вы просто сами превратитесь в безумного, — но только не переусердствуйте. Юмора он не понимает.

— Чем могу помочь?

— У меня с желудком плохо. Все время болит.

— Болит? И где?

— Вот тут.

Он ткнул пальцем в живот. По прежнему опыту знаю: мне строжайше

запрещено притрагиваться к любой части тела ББ, но так как все его болезни преимущественно не физиологического происхождения, обычно это не вызывает особых трудностей.

— Испытываете тошноту?

— Нет.

— А как насчет туалета? Все в порядке?

— Что вы говорите? — В голосе ББ немедленно появилась подозрительность.

— Послушайте, Брайен, вы же понимаете: если у вас боли в животе, мне приходится задавать такие нескромные вопросы.

Еще пару лет назад Брайен бы горячо отрицал, что у него вообще бывает стул, и лишь после долгой и упорной борьбы со скрипом бы признал, что иногда все же писает. Мои попытки покаяться ему в том, что и у меня, как у всех людей, происходит опорожнение кишечника, на него не действовали. Он оставил бы без внимания даже признания всего здешнего медицинского персонала.

— Я перестал… ходить, — ответил он.

— Давно?

— Пару недель назад.

— Так, может, в этом и проблема.

— Вы так считаете?

— Вполне может быть. Две недели — вполне достаточный срок, чтобы разболелся живот. У вас были изменения в диете?

— Что вы говорите?

— Изменения в питании? Ну, съели что-нибудь непривычное. Стали по-другому питаться…

— Еще бы, — хмыкнул он, как будто я сказала несусветную глупость. — Конечно, теперь я не могу есть то, что всегда.

— А что случилось?

— Что случилось? Случилось то, что у меня умерла мама, а вы как думали?

Если бы ГудНьюс приложил ко мне руки сейчас, он бы ни за что не упрекнул меня в царящем внутри меня вакууме. Сейчас там было все что угодно: жалость, соболезнование, паника, отчаяние. Мне даже в голову не приходило, что у Брайена могла быть мама — ведь ему, согласно медицинской карточке, уже был пятьдесят один год. Но теперь все сразу стало ясно. Конечно, у него должна была быть мама, такой человек просто не мог содержать себя самостоятельно. А теперь она исчезла из его жизни, и тут же последовала пижама в виде вечернего костюма и желудочные колики.

— Мне очень, очень жаль, Брайен. Примите мои соболезнования.

— Она была старой-старой, очень старой. Она сказала, что когда-нибудь умрет. Но понимаете, у нее еда получалась горячей. Как она это делала? И как отличить в магазине, какие продукты надо есть горячими, а какие — наоборот? Вот иногда мы брали ветчину. Холодная. Но есть можно. А в другой раз брали бекон. Его надо есть горячим. А когда покупаешь, они не говорят, что горячее, а что холодное. Мне кажется, в магазине должны это говорить. Получается, я покупаю и не знаю, что с этим делать. Что вы скажете о салате и кабачках? А как насчет горячей курятины и холодной курятины? А потом я купил картошку, но это была не та картошка, что продается в магазине. Это была ужасная картошка. Я думал, она горячая, а она оказалась сырой и холодной, и я совсем запутался. Я совершенно запутался, что есть и что покупать. Я очень, очень сильно запутался.