Как стать богом
Шрифт:
– Она тебе не соврала ни слова, – говорит Юрий по возможности веско.
– То есть?
– То есть всё, что было тебе сказано, правда.
– Ручаешься?
– Ну, – говорит Юрий с напором и вворачивает, – Зря ты мне что ли деньги платишь?!
Работодатель мотает малиновым лицом:
– Нет. Уж надеюсь, что не зря. Но и удивляться тебе при этом тоже не устаю. Ей-Богу. Ладно поехали!
И они едут.
Молча доезжают до своей родной Елабужской. Молча выгружаются. Молча заходят в подъезд. Охранник делает им приветственно ручкой и они молча ему
Здесь светло и тепло. Секретарша Мириам Соломоновна говорит по телефону и увидев их делает строгие глаза и длинным черно-багровым ногтем тыкает в Работодателя.
– Да, он уже пришел, минуточку, – говорит она в трубку и прикрыв микрофон ладонью сообщает: – Это Кугушев. Очень недоволен, звонит сегодня второй раз.
Работодатель тотчас проходит к себе в кабинет, а Юрий раздевается и размещает мокрое пальто на вешалке.
– Кофе будете? – спрашивает его Мириам Соломоновна.
Она уже на подхвате – полная фигура ее выражает стремительную готовность сей же час обслужить: кофе, чай, рюмка бренди, сигаретка «Винтер», распечатать файл, найти ссылку, сгоношить бутерброд, дозвониться до ремонтной службы, вызвать ментов, сделать инъекцию, заштопать дырку в кармане, вправить вывих. Она все умеет и никогда ни от чего не отказывается.
Она клад. Ей пятьдесят шесть лет. Дети ее отираются не то в Израиле, не то в Штатах, муж пребывает в длительных бегах, она свободна и скучает.
– Спасибо, – говорит Юрий и тут же добавляет, – Спасибо, нет!
– У нас клиент сейчас, – объясняет он, хотя ничего объяснять не требуется – Мириам Соломоновна не нуждается ни в каких объяснениях. Она вполне самодостаточна – эта белая рубенсовская женщина с антрацитовыми волосами Гекаты.
– Почту разбирать будете? – спрашивает она, протягивая ему желтокожую папочку с аккуратно завязанными тесемками.
– Пожалуй, – он принимает папку; ищет, что бы такое ей гекатоволосой сказать приветливое, дружелюбное что-нибудь, теплое, и говорит (вполне по-американски), – Прекрасно смотритесь сегодня, Мириам Соломоновна!
Она улыбается блестящими губами.
– Это из-за дрянной погоды, – объясняет она. – Повышенная влажность мне идет как Вы могли уже не раз заметить.
Это неправда (он чувствует характерный «Толчок в душу». У медиков же это называется сердечная экстрасистола) и улыбка у него в ответ на ее неправду получается фальшивой. Хотя ну какое ему дело до этой маленькой, бытовой, бескорыстной, исключительно для гладкости разговора кривды?
– Пойду плодотворно трудиться, – говорит он, – Чего и Вам от души желаю.
А в кабинете Работодатель все еще разговаривает по телефону.
Юрий не слушает его, а проходит прямо к своему рабочему месту, усаживается, откладывает в сторону желтую папку с почтой и принимается настраивать аппаратуру. Включает компьютер, проверяет магнитофон, проверяет сигнальную кнопку – всё вроде бы O'Kей: магнитофон пишет и считывает, кнопка нажимается легко и бесшумно, оставляя в пальце приятное
Вообще, это неудачное решение, с сигнальной лампочкой. Клиент может заметить этот отблеск и насторожиться, или удивиться, или даже заинтересоваться, а это совершенно ни к чему. Но ничего другого они придумать не могут. Все другие способы сигнализации оказываются либо сложными, либо малонадежными, а опыт показывает, что клиенту, как правило, не до того, чтобы следить за таинственными красноватыми отблесками на загадочном малиновом лице Великого Сыщика.
– Опоздает, – говорит Юрий уверенно, – Такие всегда опаздывают.
– Откуда ты знаешь? – спрашивает Работодатель с любопытством, – Ты ж его даже и не видел еще. Слушай, может быть у тебя еще какой талант имеет быть?
Юрий ответить не успевает, потому что строго-казенный голос Мириам Соломоновны из селектора на столе объявляет:
– Павел Петрович, здесь господин Епанчин. Ему назначено на одиннадцать.
Работодатель корчит Юрию рожу, означающую что-то вроде «хрен тебе, а не талант», и бархатно произносит в микрофон:
– Просите, пожалуйста!
Сюжет 5. Тельман Иванович Епанчин, филателист
Епанчин Тельман Иванович, 68 лет, вдовец, известный филателист, старинный и заслуженный консультант компетентных органов, оказывается сереньким маленьким пыльным человечком с разрозненными золотыми зубами и быстрыми мышиными глазками на морщинистом лице Акакия Акакиевича Башмачкина.
Входит и здоровается без всякого достоинства, быстро-быстро потирая озябшие ручонки и подшмыгивая носиком. Присаживается в предложенное кресло. Скрытно но внимательно оглядывается и тотчас же затевает склоку насчет Юрия, присутствие коего кажется ему необязательным и даже излишним.
– У меня, знаете ли, дело чрезвыча-а-айно деликатное, чрезвычайно.
– Разумеется, дорогой ТЕльман Иванович! За другие мы ведь здесь и не беремся.
– ТельмАн, – поправляет его клиент, – Меня зовут ТельмАн Иванович с Вашего позволения.
– Прошу прощения. В любом случае вы можете рассчитывать на полную и абсолютную конфиденциальность.
– Да-да, это я понимаю. Фрол Кузьмич мне Вас именно так и аттестовал.
– Ну, вот видите!
– И все-таки. Здесь случай совершенно особенный. Дело это настолько щекотливое. Мне придется называть звучные имена. А немцы знаете как говорят: что знают двое, знает и свинья, хе-хе-хе, я извиняюсь. Двое!
– Совершенно с Вами согласен, уважаемый ТельмАн Иванович. И с немцами тоже согласен. Но ведь сказал же понимающий человек: «Два – любимое число алкоголика». А в Писании так и совсем жестко: где двое вас собралось, там и я среди вас. И я предупреждаю, что вся наша беседа записывается.
– Ах, вот даже как! Но в этом случае я вынужден буду…
И господин Епанчин принимается демонстративно покидать сей негостеприимный кров. Но никуда не уходит и даже спорить перестает, а только усаживается попрочнее и произносит с покорностью: