Как править миром
Шрифт:
– И чтобы никаких безобразий по дороге в аэропорт, иначе вы оба отправитесь в тю-рь-му.
Мне не нравится, как он артикулирует «тюрьму». Все по-настоящему страшные люди, с которыми мне доводилось встречаться, были точно такими же, как этот Майк-Живодер: спокойные, безоружные, совершенно кошмарные. Небольшая поправка: самые страшные люди – на самой верхушке великого древа страха – они не спокойные, нет. Они вовсю веселятся. Это комедианты. Шуты. Главный чеченец, которого я так боялся, что чуть не хлопнулся в обморок при встрече с ним, был похож на деревенского дурачка и постоянно хихикал. Потому что это
Все эти брутальные дядьки в шрамах, что угрюмо глядят исподлобья, изображая крутых мафиози, это так… мелкая сошка. Вроде близнецов Крэй, таких суровых на фото, а в тюрьме вмиг распустивших нюни.
– Спасибо, Майк.
Я старательно изображаю радушие на дружеских переговорах. Майк-Живодер как бы вскользь упоминает, что его кузен владеет лучшим в городе рестораном, специализирующимся на блюдах из морепродуктов. Я раздумываю, не сказать ли, что мой кузен – тоже большой человек в ресторанном бизнесе, причем тоже связанном с морепродуктами, но вроде бы все уже решено, и мне больше не нужно идти на сближение.
Он добавляет:
– Через месяц я буду в Лондоне. Я люблю дорогие рестораны.
Я даю ему свою визитку. Я давно понял, что если дать человеку визитку, он почти гарантированно исчезнет из твоей жизни уже навсегда, особенно если тебе очень нужно, чтобы он не исчезал. Но если Майк хочет, я отведу его в ресторан. Потому что я сделаю все, чтобы угодить этому человеку. Это разумная тактика. Вопрос выживания.
Мы пожимаем друг другу руки. Рука у Майка тяжелая, крупная. Рука человека, привычного к физическому труду. Копать неглубокие могилы, к примеру. Или глубокие. Моя рука – поникший одуванчик, прихлопнутый автомобильной дверцей.
И еще я почему-то уверен, что дело не только в Семтексе. Тут явно замешан каламбак. Он же райское дерево. Он же агару. Алойное дерево, если вам больше нравится.
При других обстоятельствах я бы не стал привлекать Семтекса к этой работе. Потому что себе дороже. И по сути бессмысленно. Не просто бессмысленно, а крайне неосмотрительно, как сказал бы Херби.
Нынче нам, продюсерам и режиссерам, приходится чуть ли не самолично брать камеру в руки, но мне как-то спокойнее, когда есть крепкий тыл. Особенно на вражеской территории. Как-то спокойнее, когда есть оператор, способный справиться с любой неожиданной ситуацией. Я это понял в тот вечер в Ричмонде, когда совершенно случайно увидел, как один из ведущих министров правительства домогается известного артиста эстрады прямо на автостоянке. Это было давно, за много лет до того, как у всех появились смартфоны с камерой. Со мной был вполне грамотный оператор, но пока он расчехлял камеру и возился с настройками, все интересное уже закончилось. В таких ситуациях нужен кто-то вроде Семтекса, который врубает камеру в мгновение ока и умеет снимать даже с завязанными глазами.
Однажды так и было. Мы с Семтексом снимали парад французского Иностранного легиона (единственного подразделения французской армии, которое действительно принимает участие в боевых действиях, потому что там служат сплошные немцы).
– Ты, наверное, хочешь меня оскорбить, – заявил мне Семтекс. – Зачем я здесь? Зачем так со мной поступать? Толпа пиздюков, марширующих строем? Тут оператор не нужен, тут нужен штатив. Ты надо мной издеваешься, да? Я могу это снять даже с завязанными глазами.
Он так и сделал. Это была не лучшая его работа, но все равно лучше многих.
Похоже, лимит моего везения был исчерпан,
И есть еще репутация. Меня почему-то всегда посылают в горячие точки, в глухие дыры, где мрак, и ад, и опасно для жизни. Организованная преступность в неорганизованных государствах. Какой-нибудь город, где малолетние бандиты бродят по улицам, размахивая автоматами. Мятежи, революции, беспорядки. Все, как мы любим.
В свою первую заграничную командировку я отправился в качестве помощника оператора: январские события в Вильнюсе в 1991 году, когда Литва отделилась от СССР. Мне было велено исчезнуть с отснятым материалом, чтобы его не забрали суровые вооруженные дядьки. Я засел в баре Союза писателей, где изрядно укушался.
Ненавижу историю. Если только она не творится прямо у нас на глазах, но тогда это еще не совсем история. Я ненавижу историю, но роскошная брюнетка, возможно, вторая самая красивая женщина из встреченных мною в жизни, пригласила меня к себе обсудить историю Прибалтики. Мы все знаем, что это значит.
Или, может быть, она и вправду хотела поговорить со мной о нарушении границ и конвенций. Всякое в жизни бывает. Случались и более странные вещи. Однако мой мочевой пузырь чуть ли не лопался от добротного литовского пива. Так что сначала я пулей метнулся в сортир. Поскользнулся на темной лестнице и сломал руку. Пока я корчился от боли, кто-то сказал:
– Тебе еще повезло. Эти ступеньки убили больше народу, чем советские оккупанты.
Оператора, при котором я состоял помощником, застрелили на следующий день, когда я летел домой.
Так что получается в общей сложности? Мне везет? Не везет? Я задал этот вопрос дяде Джо, и он рассмеялся, как смеялся над всеми моими царапинами и шишками, потому что считал (и вполне обоснованно), что раз ты живой, так и нечего жаловаться.
Всем знакомым я говорил чистую правду: сломал руку, когда упал с лестницы. И только потом до меня дошло, что никто мне не верит.
– Да, мы слышали. – Именно так они и отвечали.
НДС есть всегда. Даже если он не обозначен на чеке. Налоги надо платить, и ты платишь. Платишь всегда. Я снимал Афганистан. И только чудом вернулся живым (что хоть кто-то вернулся оттуда живым, это уже настоящее чудо). Я был ранен, причем тяжело. Не пулей, не шрапнелью. Нет, тупой американский баран-журналист пролил горячий – кипящий! – кофе прямо на мое фамильное достояние. Честное слово, я предпочел бы малокалиберную пулю в ногу. Потом можно было бы хвалиться по пьяни и демонстрировать шрам.
– Кто-то должен отснять каламбак, – сказал мне Джо’н по телефону. – Я хотел подрядить Эдисона, но он арестован. Джек тоже занят. Милли посеяла паспорт. Найти кого-то приличного в наше время практически нереально. Где таланты? Где одаренные режиссеры? Я не могу отправлять туда абы кого. У тебя есть кто-нибудь на примете, кто мог бы взяться за этот проект?
Давным-давно, в незапамятные времена, я бы, наверное, обиделся на такие слова, но с годами внутри все немеет. Отмирает чувствительность. А то я бы, конечно, обиделся, когда он позвонил, чтобы спросить у меня совета, а не предложить мне работу.