Как говорил старик Ольшанский...
Шрифт:
Когда старик Ольшанский прослышал где-то о нашем выступлении, он сказал:
— На этом концерте было полно народу, но ляпал артистам только малочисленный обслуживающий персонал…
Окно на улицу стоит любого театра или кино…
Сонька работала кондукторшей на автобусе и часто приводила к себе домой водителей или, как говорил старик Ольшанский, очередного хахаля.
Окно ее квартиры выходило в следующий (соседний) двор и находилось на уровне
О Соньке ходили по двору всякие нехорошие слухи, но все это были только теории. А вот Вовка Тюя приобщил нас к практическим занятиям. Вариантов было много. И мы в этом убеждались почти каждый вечер. Прежде всего мы воочию убедились, что старик Ольшанский явно ошибался, когда говорил всем, что у Соньки «уже даже пуп истерся»… Пуп, как пуп, как у всех… Так как «кино» было звуковое, то, по инициативе Вовки, были убраны помехи. Для этого перерезали радиопроводку. А для того, чтобы видимость не исчезала при наиболее затемненных кадрах, фонарь на дворовом столбе был направлен в сторону окна Соньки, и он ей, по словам Тюи, должен был казаться лунным светом. А что? Может быть…
Продолжалось все это несколько сеансов, но затем, в связи с увеличением круга зрителей, куда вошли и представители милиции в лице дяди Рака, «окно в жизнь» было закрыто, а главную героиню выслали за пределы Киева, как тогда говорили, на сто первый километр…
Вскоре у нас во дворе появился первый телевизор.
Купаться обычно ходили на глинище у бывшего кирпичного завода. Оно почему-то называлось Бернер. Посередине Бернера, если туда доплыть, стояли под водой два телеграфных столба. На них можно было стать ногами. Глубина глинища была огромная, и каково же было наше удивление, когда однажды мы увидели Ваську Соболя в центре глинища стоящим почти в полный рост над водой. Именно он был первооткрывателем столбов. С ним связан и уникальный случай в истории Бернера, и в жизни самого Васьки.
В послевоенные годы Бернер стали засыпать землей, битым кирпичом, строительными отходами и чем только попало, со всех находящихся в районе теперешней площади Дзержинского промышленных предприятий.
В тот день Васька Соболь поспорил с Вовкой Японцем и Зундой Косым на тридцатку, что нырнет головкой с высокого откоса Бернера и продержится под водой больше, чем рыжий Джуня. Яшка Вумница перебил руки спорящих, и Васька прыгнул… В красивом полете он успел дважды крикнуть по-тарзаньи, и плавно вошел в воду.
Вумница начал отсчет времени, а мы не сводили глаз с мутных вод Бернера.
— Сто один, сто два, сто три… — считал Вумница.
— Во дает! Ну и Соболь! — кричал Ленька Махно, шлепая себя от восторга по голым ягодицам (он всегда купался «в натуральном виде»).
— Сто двадцать девять, сто тридцать…
Вдруг послышались всхлипывания Витьки Пузи — младшего брата Соболя. Яшка Вумница перестал считать. Мы
Джуня разбежался и прыгнул в Бернер. Вскоре он появился над водой и, разведя руки в стороны, отплевываясь, прокричал:
— Нема его!
Джуня, набрав воздух, снова нырнул, и вдруг над водой показалась рука, хватающая пустоту, затем голова Васьки Соболя с перекошенным раскрытым ртом и выпученными глазами… Он, очевидно, что-то кричал, но голоса его не было слышно. Вода вокруг Васьки окрасилась в красный цвет. Вынырнувший на поверхность воды Джуня бросился к Соболю и помог ему добраться до берега.
Крики «Ура!» угасли в зародыше.
Васька лежал на скользком глинистом берегу Бернера, тяжело хватая ртом воздух. Тело его содрогалось от дрожи, по исцарапанному лицу, из разодранных ушей тонкими струйками текла кровь, разливаясь по мокрому телу…
— Чуть Богу душу не отдал… Какой идиот бросил сюда кровать?
— Кровать?.. Какую кровать? — заикаясь спросил Вовка Японец.
— Я попал головой в спинку от кровати… Туда проскочил… А обратно — прутья не пускают… — медленно проговорил Васька Соболь.
Разорвав майку на полосы, рыжий Джуня перевязал Соболя. И вдруг послышался заливистый смех Витьки Пузи — младшего брата Васьки.
И тогда рассмеялись все, глядя на перевязанную улыбающуюся Васькину голову…
Однажды утром у дворовой колонки стояли Миша Мирсаков и старик Ольшанский. Рядом стояли пустые ведра. Дворник Митрофан, обливаясь потом и страшно матюкаясь, нажимал на ручку насоса, но вода из крана не шла.
— Нема зацепки… Проскакует, твою мать…
В это время по двору проходил управдом.
— Товарищ Холоденко, можно вас сюда на пару слов? — окликнул его Мирсаков.
— Ой, я уже все знаю!.. Когда вы только идете туда, так я уже иду обратно… — махнув рукой, сказал Холоденко.
— Так почему же вы не пришлете слесаря? — спросил Миша Мирсаков, — ведь пить нет.
— Так я уже иду в контору, и через пять минут тут будет столяр, — сказал Холоденко и направился к воротам.
— Пять минут и подождать можно… — сказал Миша Мирсаков. — Но почему он сказал, что пришлет столяра? При чем тут столяр?
— Э, он прав. Это у нашего слесаря фамилие такое — Столяр, — успокоил его старик Ольшанский. — Чего только не бывает на этом свете!.. У меня был один знакомый, так он имел фамилие Ванцклоп.
— Ну и шо? — спросил дворник Митрофан.
— Как «ну и шо»?.. А то, шо по-еврейски ванц — это и есть клоп, — улыбаясь, объяснил Миша Мирсаков.
— Ну и шо? — спросил дворник Митрофан, моргая белесыми ресницами.
— Ну, и получается и так и этак — клоп-клоп… — снова пояснил Мир-саков.
— А!.. Твою дивизию! Клоп-клоп выходит! Вот это имеешь! Клоп-клоп!.. — заржал дворник Митрофан.
— И он со своим фамилием еще регочет!.. — повернувшись в сторону Мирсакова, тихо сказал старик Ольшанский…