Как говорил старик Ольшанский...
Шрифт:
Сели за стол. Из тар елки-репродуктора слышался марш и знакомый голос Левитана. В Москве шел военный парад. Мать ругнула Вильку и отобрала пирожок. Не спеши, мол, успеешь… Раздался стук в дверь, и в комнату вошли трое солдат. Тот, что постарше, усатый сержант, сказал:
— В этом районе идут работы… Вы сидите на бомбах. Так что временно всем придется пройти в бомбоубежище…
Бомбоубежище… Уже закончилась война, и совсем иначе ведут себя люди в бомбоубежище. Ведь сегодня праздник! На лицах — добрые улыбки. И, наверное, впервые за долгие годы войны здесь раздается смех.
Через несколько минут они выйдут
— Все, товарищи! Все! С праздником вас!
Вернулись к тете Шуре и застыли на пороге. Обрушилась часть потолка, оголив балки, вышибло из окон стекла. Стол завален штукатуркой, камнями, осколками. Старик Ольшанский обошел стол, развел руками в стороны и, обняв тетю Шуру, сказал:
— Это уже не годится, чтоб кушать, но пусть это будет последним взрывом у нашей жизни. И раз мы уже все тут собрались, давайте будем делать уборку…
Кто-то для кого-то оставил Мише Мирсакову трофейную швейную машинку «Зингер» для дальнейшей передачи. Месяца через три к нему в квартиру заявился неизвестный мужчина и на словах передал Мирсакову поручение от Арона Шульмана: отдать этого «Зингера» из рук на руки через него в Белую Церковь для Шульмана. Что-то Мирсакову не понравилось в этом посланце Арона. Он долго раздумывал, потом пошел в другую комнату посоветоваться с Юрой-Левой. Они пошушукались, затем Юра-Лева вышел к приезжему и спросил его:
— Уважаемый, вы случаем не одессит?
— Да, а что?
— Тогда до свидания!
— А товар?
— Товара не будет.
Когда гость ушел, Миша с интересом посмотрел на своего старшего сына.
— Левик, объясни, что это значит?
— Ой, папа, аналогичная история была с писателем Бабелем.
— Ну… Ну-ну, Лева?..
— Горький послал Бабеля с письмом к Шаляпину. Бабель должен был привезти Горькому в Москву какую-то очень дорогую вазу, которая была у Шаляпина в Париже. Шаляпин принял Бабеля, как и ты этого мужчину, с большим недоверием. Он долго разглядывал это письмо, сличал почерк, которым было написано письмо, с другими письмами Горького, подозревая, что письмо поддельное. Наконец Шаляпин пошел с Бабелем в другую комнату, где стояла эта ваза. Шаляпин подержал ее в руках, не скрывая своего неудовольствия по поводу разлуки с ней, и вдруг ему в голову пришла спасительная мысль. Он спросил у Бабеля:
— Послушайте, вы случайно не одессит?
— Одессит, — признался Бабель.
— Ну вот! — радостно закричал Шаляпин. — И вы имеете надежду, что я вам доверю эту вазу?
Он поставил вазу на место в шкаф и проводил Бабеля к выходу…
— От, молодец! Так мы же так точно поступили. Правильно? Ну и умница же ты, Левик! Дай я тебя поцелую. Нас не проведешь!..
— Маня! Маня!.. Лева, где мама?
— Она пошла в очередь за керосином.
— Ну-ну… Хорошенькое дело… Отдать машинку первому встречному… Может быть, того Шульмана и в живых уже давно нет… Лева, ты ничего не слыхал за Белую Церковь? Там спокойно? Погромов нету?
Старый Сруль, уходя в метизную лавку, закрывал
— Теперь будет самое смешное, понаблюдайте, — тихо прошептал старик Ольшанский Мише Мирсакову.
Они, притаившись за сараем бабы Миенчихи, наблюдали за действиями Сруля. Проверив все запоры и задвижки, Сруль остановился у двери, обхватил двумя руками замок, поджал ноги и повис на нем. Через секунду-другую он, кряхтя, приземлился и, оторвав руки от замка, трижды плюнул через левое плечо.
Из-за сарая бабы Миенчихи послышался сдавленный смех.
— Ну? — спросил старик Ольшанский.
— Ну! — трясясь от смеха, ответил Миша Мирсаков. — Пойду расскажу Мане и детям.
Э, если бы была возможность наблюдать за старым Срулем постоянно… Вот он идет по Большой Васильковской, останавливается у магазина «Продтовары». Пацаны окружили Верку, берут мороженое. Жарко. Металлический футляр-бидон, покачиваясь, плавает в бочке со льдом. Верка, получив деньги, закладывает в «пушку» круглую вафельку, ложкой накладывает в патрон мороженое из бидона, ловким движением выдавливает порцию и накрывает ее сверху еще одной вафелькой, к которой приклеился кусочек-огрызок другой вафельки.
— О, вам еще и с добавкой получилось.
— Кто это теперь дает с добавкой? Они дают добавку… Откуда добавка?
Держит двумя пальцами пирамидку, с которой в рукава пиджака стекают молочные струйки.
— Ой, оно же все вылазит. Я же с этим и шагу не пройду… Они дают добавку… — Слизывает с руки струйки. — Мне не надо добавки, я хочу обыкновенное мороженое за свои копейки. Зачем мне добавка? Ну, хорошо, — проговорил старый Сруль, увидев гневные глаза Верки, — мы не будем вступать в полемику, а то вы, я уже это предвижу, назовете меня жидовской мордой… Э, если это мороженое, то я китайский император… Мадам, ваш директор не соскучился?
— По ком? — удивленно спросила Верка.
— По кладбищу, — ответил старый Сруль, брезгливо отбросив бывшее мороженое в сторону пробегавшей мимо «Продмага» дворняги Читы. Сруль вытащил из кармана платок-простыню и, вытирая им руки, глотая набежавшую слюну, наблюдал за собакой, жадно пожиравшей его мороженое. Чита, облизывая морду, с благодарностью посмотрела на старого Сруля.
— И на том спасибо, — пробурчал Сруль и продолжил свой путь.
Вилька рассказывает Яше «сказку»: «Жила-была себе чувиха. Звали ее Жанка. Любила Жанка прихорашиваться. То губки перламутром напомажет, то бровки карандашом «Искусство» подведет, то глазки-реснички черной тушью закрасит. Но больше всего она любила прически разные из своих волос делать. Накрутит, бывало, на голове бигуди, обтянет башку резинками, и всю ночь не спит, мается…
Надоело ей страдать-мучиться, и купила она себе у Халемского новую голову, съемную. Возьмет она ее в руки, накрутит волосы, затянет резинками, поставит в сухое место, а сама спать укладывается. Утром встанет свежая, выспавшаяся, берет голову новую, съемную, с прической выделанной, прикрутит-пришпилит к башке постоянной, — и несет себя по улицам, как та королева заморская… Вот какие чудеса в нашем королевстве чувихи придумывают…»
— Опять за Жанкой подглядывали? Родинка у нее на какой груди?