Качели (сборник)
Шрифт:
Из кухонь в детском доме и в интернате пахло пригорелой кашей и пресным гороховым супом. Кухонный запах на зоне причудливо переплетался с той особенной тюремной вонью, которая для чуткого носа невыносима. И все-таки Вадик умел унюхать сквозь испарения хлорки, карболки, грубого мыла, нездоровых нечистых тел простой, добрый дух хлеба, теплый пресный запах пшенки, рыхлый, влажный запах риса, аромат вареной капусты, для обывателя не самый приятный, но для Вадика вполне живой и содержательный.
На казенных кухнях в пищу не добавляли специй. Только соль. Первозданные запахи крупы, овощей, мяса, рыбы имели свою особую, диковинную
Эти и многие другие подробности Вадик даже не знал, он их просто чувствовал всей силой своего молодого организма. Откуда взялось в нем это чутье – непонятно. Родословной своей он не ведал, поскольку был сиротой, но догадывался, что в туманной череде его предков присутствовал какой-нибудь чудо-повар, гений кулинарной алхимии.
Между тем тетки, соседки по купе, все ели свою курицу. Какая это была курица, и как они ее пожирали! Наблюдать это было настоящим мучением для Вадика. Жирная грубая кожа местами пригорела до черноты. Запах липкий, затхлый. Даже такие нежные части, как грудка и крылышки, выглядели серыми и жесткими. У Вадика щемило сердце. Он уважал курятину, а это было настоящее издевательство над благородным продуктом. Настроение у него заметно испортилось.
Мужик на верхней полке явно не спал, полосатая спина ворочалась, полка скрипела. Однако лицом к попутчикам он еще ни разу не повернулся. Наверное, ему тоже неохота было наблюдать, как тетки жрут курицу.
Вадик приметил пятнистую камуфляжную куртку на вешалке, высокие спецназовские ботинки сорок пятого размера внизу, под столиком. Куртка была старая, воротник из темно-зеленого искусственного меха совсем свалялся и напоминал вареный шпинат.
– Молодые люди, вы не могли бы выйти? Нам надо переодеться, – сказала одна из теток, утираясь салфеткой. Другая сосредоточенно заворачивала куриные косточки в промасленную газету, не замечая, как руки ее чернеют от типографской краски.
Был поздний вечер. Все собирались спать. Но Вадику спать совершенно не хотелось. Он подумал, не сходить ли все-таки в ресторан, но тут же представил, как сидит за столиком в одиночестве, и загрустил. Даже шампанского расхотелось. То ли тетки нагнали тоску, то ли просто дала себя знать двухлетняя усталость. Все-таки зона есть зона, и два года – не один день.
– Мужик, пойдем, что ли, выпьем? – Вадик осторожно тронул могучую спину в тельнике. В ответ заскрипела верхняя полка. К Вадику повернулось мятое, заспанное лицо, приоткрылись опухшие глаза и тут же впились в него жестко,
Не ответив ни слова, не спуская с Вадика своего неприятного взгляда, мужик легко и бесшумно соскользнул с верхней полки. Он оказался таким здоровенным, что на миг в купе потемнело.
До вагона-ресторана шли молча. И только когда уселись за столик, огромная толстопалая лапища протянулась к Вадику.
– Валера, – мрачно представился попутчик и тут же добавил с едва заметной усмешкой: – Сидел, что ли?
Вадик огорчился. Ему казалось, что не оставила на нем зона ни единого своего знака, но вот первый встречный с первого взгляда определил. Интересно, по каким таким тайным приметам?
– В глаза не смотришь, – пояснил новый знакомый, – и на корточки садишься по-зековски.
Официант между тем принес графинчик водки, салат оливье. Выпили по первой, чокнулись молча.
«Вот, оказывается, как все обернулось, – разочарованно думал Вадик, – вместо блондинки грубый мужик, вместо шампанского водка. Правда, скатерть белая, официант с бабочкой и крахмальные салфетки конусом. Но праздника все равно не получается. Салат кислый, картошки в него наложено сверх меры, вареные яйца старые, белок серый, резиновый, желток крошится. Даже такая приятная вещь, как зеленый горошек, существует в этом салате без всякого вдохновения. Крупный горошек, старый, рыхлый».
– Сам, что ли, там побывал? – осторожно поинтересовался Вадик, отодвигая прочь невкусный оливье.
– Сам я в другом месте побывал. Круче любой зоны. Тебе, пацан, такое во сне не приснится.
– В Афгане? – спросил Вадик почему-то шепотом, и ноздри его мелко задрожали.
В ответ Валера кивнул, цыкнул зубом, подобрал хлебной корочкой остатки салата со своей тарелки и произнес хрипло:
– Хоть бы одна сука спасибо сказала. Только и слышу: «Мы тебя туда не посылали». Работы нет, жилья нет, ни хрена нет.
Запах, доносившийся из кухни, становился все отчетливей. Там жарили шашлык. Вадик на минуту забыл о своем мрачном приятеле, задержал дыхание, зажмурился и потом осторожно, словно боясь обжечься, втянул ноздрями густой, волнующий шашлычный аромат.
Композиция дыма, мяса, специй может иметь сотни оттенков. Чтобы переплетение этих сложных, иногда противоречивых запахов составило правильный, гармоничный узор, нужны не только свежие, качественные продукты, но талант и вдохновение повара. Человек, у которого пучит живот, болит зуб, в принципе способен приготовить вполне приличный шашлык. Но не такой, чтобы один только запах пьянил крепче водки.
Официант появился с подносом, на котором тихо дымились две металлические овальные тарелки. На каждой по два шампура шашлыка, перевитого тонкими прозрачными кольцами лука.
Валера продолжал говорить, словно ничего не изменилось. Вадик задумчиво смотрел на куски мяса и все не решался попробовать, боялся разочарования. Наконец поддел вилкой самый маленький, поджаристый ломтик. Пока он жевал, глаза его были закрыты. Нежнейшая, свежайшая свинина, протомившаяся, сколько положено, в кисло-сладком шашлычном маринаде, приправленная черным перчиком, пропитанная правильным пряным угольным дымком, прожаренная так, что сверху тверденькая корочка цвета розового золота, внутри нежная сочная мякоть. Безусловно, повар вагона ресторана был талантлив, имел отличное пищеварение и здоровые зубы.