Качалов
Шрифт:
Всенародное признание и крепкие связи с родной страной дали моральные силы для борьбы за жизнь. Весной Качалов вернулся к искусству, без которого не мог жить. Даже участвовал в большом радиоспектакле по роману Сервантеса «Дон Кихот».
— Мне давно хотелось воплотить образ великодушного рыцаря, странствующего мечтателя Дон Кихота, — делился мыслями Василий Иванович. — Бессмертная книга Сервантеса сохранила свою свежесть и силу до наших дней. С новым значением звучат для нас слова ее героя: «Нет на свете дела более благородного, чем труд солдата. На военной службе человек достигает самого дорогого — чести. Мы, рыцари и солдаты, помогаем
Образ рыцаря из Ламанча в исполнении Качалова был проникновенно глубоким, волнующим своей искренностью и правдивостью.
Победа над фашизмом окрылила, вдохновила Качалова-художника. «Какие широкие просторы открылись теперь для советской культуры! — писал он в те дни. — Мы, русские актеры, все силы отдадим служению нашему великому, свободному, могучему народу».
Медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» заслуженно украсила грудь патриота.
Но немало он потрудился и в послевоенные дни. Снова часто читал перед микрофоном и на концертах. Записывал на тонфильм чеховские рассказы и цикл стихов Лермонтова. Выступал на своих творческих вечерах.
А сколько еще начал новых работ! Притом крупных, таких, как радиокомпозиция «Герой нашего времени» Лермонтова и рассказ «Холстомер» Л. Н. Толстого.
И были события, всегда печальные для артиста: прощание с любимыми ролями. Настали дни, когда Василий Иванович в последний раз сыграл роль «от автора» в спектакле «Воскресение» и Барона в «На дне». То была тяжелая, как на смерть, разлука с образами, ставшими живыми и близкими. Грустно было прощаться с благодарными зрителями.
Он очень любил природу. А в последние дни своей жизни любил необыкновенно. Вот так же в дни молодости мог с женой долгими часами просиживать на берегу озера в Швейцарии и предпочесть наслаждение природой осмотру каких-нибудь местных достопримечательностей.
Когда позволяли врачи, Василий Иванович подолгу бродил по лесу возле санатория «Барвиха», в который все чаще и чаще приходилось приезжать для лечения.
Лес манил его величавым покоем, скрытой таинственной жизнью. Василий Иванович заворожено любовался, как солнечный лучик сначала запутывался в лиственной чаще, затем пробивался к зеленому ворсу травы, отчего луговые колокольчики и ромашки еще ярче сияли своей немой красотой. Ручей, набравшийся сил после недавнего дождя и оттого осмелевший, смеясь, перепрыгивал с камня на камень. А на ветке широкоплечего вяза какие-то две пестрые франтоватые птахи чирикали свое бездумное пиччикато.
В густой траве кузнечики куют что-то под свой старательный стрекот. Трудолюб муравей торопливо волочит обломок стебля в несколько раз длиннее самого себя. Бронзовокрылый жучок силится подняться ввысь с взлетной площадки — каменного пятачка. Тщетно. Крыло у жучка надломлено: то ли стукнулся он обо что-то в неудачном полете, то ли еле удрал вот от того дятла, что неутомимо долбит ствол старого ясеня. Так или иначе, Василий Иванович считает своим долгом помочь крылатому инвалиду: бережно переносит его в сторону, подальше от грозного длинноклювого дятла.
Природа дорога и понятна Василию Ивановичу. При малейшей возможности он покидает санаторный комфорт ради общения со своими дорогими друзьями — деревьями, цветами, птицами.
Однажды, когда врачи настрого предписали «постельный режим», Василий Иванович совсем пал духом.
— Почему ты так загрустил? — встревожилась за мужа
— В лес бы. Уж очень здесь скучно: собаки не лают, дети не кричат, петухи не поют, только бильярдные шары стучат. — Василий Иванович махнул рукой от досады.
В своей любви к животным он не боялся показаться смешным или сентиментальным. Однажды в Кисловодске компания друзей предложила ему принять участие в прогулке верхом. Василий Иванович охотно согласился, однако, увидев, что ему досталась кобылка, кормившая жеребенка, заколебался. Все же поехал. Было известно, что кавалерист он не плохой, потому всем показалось странным, что его лошадь плелась сзади и потом вдруг повернула назад.
Веселая кавалькада возвращалась с прогулки без Василия Ивановича. Велико было общее удивление, когда на дороге возникла такая картина: качаловская кобылка стояла на обочине и кормила своего сосунка. А всадник сидел на камушке и довольно покуривал. Над ним насмехались, острили, но это его нисколько не смущало.
— Пусть покормится жеребенок — спокойно возражал он, попыхивая папиросой.
А как он любил детей! Любовь была взаимной, дети тянулись к нему. Василий Иванович никогда не «занимал» их, не приноравливался, относился, как к равным, по-товарищески. Не потому ли ребята охотно вступали с ним в разговоры, и он играл с ними со всей непосредственностью?
В то же время Василий Иванович не переносил капризных, избалованных детей, не умеющих веселиться запросто. «У ребят есть свой юмор, они должны понимать шутку», — говаривал он, всегда ценивший юмор в людях и сам умевший легко и тонко пошутить.
Но настали дни, когда все, что так он любил и к чему был так привязан, оживало лишь в воспоминаниях. Тяжкая болезнь сломила Качалова.
В те дни он целиком отдался чтению стихов. Есть люди, которые не могут обходиться без музыки, для них музыка — необходимая молитва души. Так поэзия, которую всегда любил Василий Иванович, теперь стала его всепоглощающей страстью — единственным лекарством, утишающим страдания болезни.
«В соседстве сердца» неизменно были поэты, стихи, которых он знал наизусть и читал каждодневно вслух самому себе. Читал просто, как читают письма, совсем по-домашнему.
Ты со мной, и каждый миг мне дорог.Может, впереди у нас года,Но придет разлука, за которойНе бывает встречи никогда.В глубинах души лирические строчки Щипачева негаданно встречались со стихами о Прекрасной даме Блока.
Ты отходишь в сумрак алый,В бесконечные круги.Я послушал отзвук малый,Отдаленные шаги.Близко ты или далечеЗатерялась в вышине?Ждать, иль нет, внезапной встречиВ этой звучной тишине?