Качалов
Шрифт:
Известный театральный деятель М. В. Лентовский на летних гастролях в Астрахани выделил Качалова как наиболее одаренного в бородаевской труппе. Лентовский не преминул рекомендовать его К. С. Станиславскому, подбиравшему труппу для рождавшегося театра. Наконец, о том же не раз заводил речь актер Художественно-Общедоступного театра Иоасаф Тихомиров.
Так с разных концов сходились добрые отзывы. Немирович-Данченко в результате рискнул на заочное знакомство с тем, кого ему так горячо рекомендовали.
Качаловский ультиматум поверг руководителей театра в смятение. Двести рублей в месяц — подумать только, что за дерзостное требование!
Десять дней К. С. Станиславский и В. И. Немирович-Данченко не давали ответа на «ультиматум». Осторожничали. Возмущались. Потом, как это случается с людьми, безгранично увлеченными своим делом, внезапно отказались от всех доводов благоразумия. И в Казань была послана телеграмма: «Согласны двести. Выезжайте. Немирович-Данченко».
Как ни странно, решение руководителей Художественно-Общедоступного театра не обрадовало, а скорее напугало Качалова. Не чрезмерную ли ответственность взвалил он на свои еще не окрепшие плечи? Не предерзостны ли его требования к людям, имеющим больший, чем у него, художественный опыт? Сумеет ли он оправдать их надежды?..
Но отступать было поздно.
На концерте в годовщину Казанского университета В. И. Качалов прочел монолог Чацкого из «Горя от ума». То было прощание со зрителями и товарищами по сцене. Прощание, не обещавшее встречи впереди: разве возвращаются артисты императорских театров в глухую провинцию? Ведь любимца местной публики ждет именно такая судьба — в этом никто из казанцев нисколько не сомневался.
Зрители забросали своего любимца цветами, студенты поднесли ему лавровый венок с лентой и трогательной надписью, близкие друзья напутствовали добрыми пожеланиями.
Теперь оставалось одно — пробивать дальше дорогу к вершинам искусства.
27 февраля 1900 года В. И. Качалов приехал в Москву, чтобы стать артистом Художественно-Общедоступного театра.
ДВА ВЕЛИКАНА
Дух века требует великих перемен
и на сцене драматической.
Утром 21 июня 1897 года драматург, режиссер и преподаватель драматического искусства Владимир Иванович Немирович-Данченко получил телеграмму, приятно его взволновавшую: «Очень рад, буду ждать вас два часа в «Славянском базаре».
Это был ответ московского театрального любителя Константина Сергеевича Алексеева на лаконичное письмо Вл. Немировича-Данченко с предложением встретиться, чтобы поговорить «на тему, которая, может быть, его заинтересует».
Быстрый и категорический ответ свидетельствовал, что автор телеграммы действительно сильно заинтересовался полученным предложением. Такое отношение тем более радовало, так как незадолго до этого Немирович-Данченко обратился с обстоятельной докладной запиской к управляющему императорскими театрами в Москве, а управляющий отверг ее начисто.
Впрочем, что можно было ожидать от чиновника, когда какой-то, пускай даже известный, деятель искусства осмелился предложить реорганизацию Большого и Малого театров. Да как можно сметь думать изменить что-либо
Личная беседа Немировича-Данченко с управляющим конторой императорских театров тоже оказалась бесплодной. Едва речь зашла о затхлой атмосфере и полном застое в жизни театров, управляющий резко запротестовал. А когда опытный драматический педагог и режиссер предложил: «Дайте мне поставить «Руслана и Людмилу» совершенно заново!» — ответ прозвучал почти грозно: «Вас нельзя допускать к Большому театру на ружейный выстрел. Вы там все перевернете вверх ногами».
Разговор длился недолго, с полчаса. Срока этого было достаточно, чтобы убедиться в полнейшей безнадежности всех предложений. Уходя, Немирович-Данченко заметил:
— А знаете, я сейчас иду на свидание с Алексеевым-Станиславским. Хочу с ним создать новый театр.
— Алексеев-Станиславский? — поморщился управляющий императорскими театрами. — Да, знаю… Я бы взял его в заведующие монтировочной частью.
О чем серьезном можно было говорить с таким человеком?
В старой Москве в рестораны и трактиры ходили не только обедать; нередко они были также местом деловых и дружеских встреч. Купцы заключали здесь торговые сделки, друзья проводили время в беседе, некоторые посетители коротали досуг за чтением газет или, наоборот, сами писали статьи. Так популярный фельетонист Влас Дорошевич избрал постоянным местом своей работы ресторан «Эрмитаж». Известный артист Малого театра Пров Садовский проводил там все часы, свободные от спектаклей.
Трактиры славились русской кухней — кулебяками в несколько ярусов, каждый со своей начинкой: из мяса, рыбы, грибов, дичи; квасами на любой вкус; щами, такими кислыми и газированными, что их приходилось держать в толстых бутылках от шампанского, а то разорвет. Обслуживали трактир половые, щеголявшие в белоснежных штанах и в рубахах из тонкого голландского полотна с цветными шелковыми кушаками.
Среди фешенебельных московских ресторанов выделялся «Славянский базар». Снаружи он напоминал солидную англиканскую церковь, и внутри его все было обставлено с церковной пышностью. Даже обычные обеды и завтраки походили тут на торжественнее священнодействие. «Славянский базар» недаром считался аристократическим — рядовое купечество, тем более простой люд, туда было не вхоже. Из приезжих: высшие петербургские чиновники, сибирские золотопромышленники, крупные степные помещики; а из москвичей: богатые фабриканты, интеллигенты, что посостоятельнее, да избранные представители артистических, художнических и писательских кругов — бывали завсегдатаями дорогого ресторана.
Все это давно кануло в вечность. И об исчезнувшей черточке старого быта не стоило бы вспоминать, если бы «Славянский базар» не занял примечательного места в истории мирового театра. Именно здесь, под крышей дома, до сей поры сохранившегося, состоялась встреча двух выдающихся деятелей русской культуры, заложивших фундамент лучшего, передового театра.
Трудно представить более непохожих людей, чем эти два человека, посвятивших всю свою жизнь общему делу.
Константин Сергеевич Алексеев-Станиславский… Купеческая семья Алексеевых владела фирмой, выпускавшей мишуру, канитель и прочие золотошвейные изделия.