К судьбе лицом
Шрифт:
Радуйся, сын Аполлона, за твоей смертью стоит бессмертие.
Но сначала будет все-таки смерть. В конце концов, ты поддался мне слишком просто.
* * *
Слишком просто.
Это было все-таки слишком просто. Он не ломался и не задумывался, и не обращался с воззваниями к своему великому отцу – впрочем, Мусагет был надежно занят со своей новой сердечной болезнью.
Он не пришел в отчаяние, когда на следующий день к его дворцу начали стекаться с разных концов города носилки с бездыханными телами (некоторые уже начали разлагаться – видно, их доставали
Призывов сыновей и бросающей гневные взгляды Эпионы сын Аполлона тоже не слушал.
Он творил чудеса. Взахлеб и от всего сердца, не оглядываясь на то, чем грозило ему каждое чудо. Сиял глазами, сбрызгивая лоб покойника вязкой, черной кровью Медузы Горгоны. И расцветал весенним садом каждый раз, как недавний мертвец делал вздох, заходился в кашле, а потом в рыданиях, обнимал родичей…
Потом лекарь долго отговаривал этих родичей не цепляться за свои колени, перестать заикаться и благодарить. Поил какими-то настоями – первые дни поил, потом просто звал сыновей, чтобы родственников воскрешенного успокаивали уже они, а то времени нет.
Славный сын Аполлона поворачивался – и опять впивал глазами картину, которая не может надоесть: холодное, вытянутое лицо, умащенное благовониями – на носилках, и вот – черные капли крови ложатся на лоб, распахиваются глаза – и смерть побеждена, она не властна, человек дышит, рыдает, обнимает, славит богов…
Геракл победил Таната один раз – в толосе Алкесты. Один раз увидел слезы восставшей из мертвых женщины. Благодарные глаза мужа.
Сын Аполлона Асклепий побеждал Убийцу раз за разом двадцать семь дней. Каждый взмах рукой был ударом, вырывающим у Жестокосердного Таната новую жертву. Пальцы, кропящие кровью, заслоняли от черных крыл смерти, новую Алкесту – старую или молодую, рабыню или свободную, уже неважно, главное – теперь живую.
И пухлые, отцовские губы едва заметно шевелились, когда капли живительной крови падали на лоб мертвеца.
«Он будет жить, слышите, вы?!» – Асклепий при своих воскрешениях не читал молитвы богам. Он и обращался-то не к богам – к трем Пряхам, которых считал установителями всех несправедливостей для смертных.
«Несмотря на твои ножницы – они будут жить!» – трехлетняя девочка открывает глаза, пугается и ревет.
«Пусть вы спряли его нить не как надо – он будет жить!» – юноша-охотник, подранный кабаном, недоуменно хватается за грудь. В светлом когда-то мегароне не продохнуть от смрада смерти, пол забит носилками, все время кого-то вносят, а кто-то уже выходит сам…
«Что бы там ни было в его свитке – он будет жить!!» – худенький мальчишка угодил под бешено несущуюся лошадь. В мегароне уже не хватает места, носилки стоят в саду, двое рабов тащат за своим хозяином пузатый сосуд с чудесной кровью, священное безмолвие над толпой родичей и слуг: все ждут чуда…
Они не слышат, что шепчут губы лекаря, которого посетила такая внезапная благодать.
Моих ответов – ответов невидимки – они тоже не слышат.
«Они мертвы, сын Аполлона. Помечены ножницами Прях до того момента, как в тебя ударит молния брата».
После нескольких дней воскрешения стали привычным ремеслом. Швыряй себе тени в бездыханные тела, со скукой взглядывай сверху вниз – получилось, конечно? Конечно,
«Радуйся, пока можешь, сын Аполлона, потому что они мертвы. Тени. Ты видишь, как они встают? Как смеются? Поднимают на руках своих детей? Это ложь, и они все мертвы. Я хорошо умею лгать, я – ученик Аты…»
Тени толпятся за спиной, жалобно выглядывают из-за плеч, подлетают к близким, пытаются заглянуть в глаза, отворачиваютсяот своих тел со сдавленными стонами. Теней никто не сопровождал к ладье Харона, а поэтому они все здесь, сколько ни есть, только вот они не знают, что это мой двузубец повелевает им вернуться в тело. Я – невидимка и незрим сейчас даже для теней.
И потому после воскрешения они вместе со своими родными валятся в ноги Асклепию – новому победителю смерти.
– Жертву… как богам… благодарение тебе…
– Великий! К одежде, к одежде притронуться только…
– А-а, шынок родимый! А штоб жубы не болели, можешь шделачь?!
Асклепий в упоении доисцеляет, как может, тех, кого уже воскресил. Похудел и потерял прежнюю пухлость: еще бы, так бегать между носилками, да без перерыва на обед! Жена причитает, что во всем саду трава примята; сыновья за батюшкой носятся с подносами: поешь! выпей! А, какое тут поешь-выпей, тут воскрешать надо!
Зато воскрешенные не прочь выпить-закусить, а то ж кроме обола для Харона и во рту ничего не было. Половину персиков сожрали с деревьев, к неудовольствию женушки Асклепия. Будь я безумным – я бы ржал сейчас громче одного кентавра с Пелиона (хотя я не знаю, он вообще – ржет?!). Мертвецы персики лопают! Мертвецы песни поют! Эй, Лисса, не хочешь ли сюда, в садик прогуляться?!
«Ты не хочешь думать, сын своего отца. Не хочешь оглядываться. Не хочешь понимать, что даешь им только отсрочку. Драгоценнее всего для лекаря – видеть исцеление. Драгоценнее всего для кого угодно – подарить жизнь… Я выбрал для тебя приманку, на которую ты не мог не попасться».
Тени наполняют сад, затапливают город: на дух воскрешений слетаются непогребенные, обреченные шататься по земле. Скользят легкой дымкой меж розовых кустов, вьются в зелени яблонь и персиков, шепчутся между ильмами.
Без очереди лезут, наглецы, – по пять штук на тело, отталкивая иногда ту тень, которой тело и предназначается. Ох, если бы не я, навоскрешал бы этот Асклепий!
На носилках – опять девушка, изнасилованная и зарезанная. А вокруг тела – четверо, из них трое – мужики. Непогребенные – они такие, не разбираются. Робкую тень зарезанной девчушки подальше отпихали, вьются вокруг погребального покрывала, умильно поглядывают на воскрешателя, будто он их слышать может:
– Меня! Я жертв… больше…
– Ну, и ничего, что тело женское, сиськи очень даже… э-э, я первый пришел!
– Меня! Я дольше мертвый!
От удара двузубца все трое вылетают из сада, а тень девушки ложится на положенное ей место – вслед за черными каплями, окропляющими лоб, и вот уже очередная умильная сценка: мать обнимает дочь, которая будет жить, несмотря на то, что записано там, в ее свитке…
Надежду не убить какой-то судьбой.
«Она будет жить! Будет жить – несмотря на то, что вы, неумолимые, приготовили ей там!»