К судьбе лицом

Кисель Елена Владимировна

Орфей успокоено улыбнулся: «Поля асфоделя – и она!» Взглянул с ожиданием – я кивнул, разрешая идти. Пальцы двух теней переплелись, вспорхнул влюблённый шепоток – и единственный герой, не получивший бессмертия или блаженства Элизиума, бесстрашно двинулся на асфоделевые поля. Под руку с ненаглядной Эвридикой.

Вот теперь мы в расчете за твое пение, кифаред. За твое кощунственное «А если бы у тебя отняли…» – ты хоть представил, каково это: века мотаться по полям мертвых цветов в компании беспамятных теней и твоей умершей жены?

Сколько выдержит ваше чувство, прежде чем превратится в пытку? Земной год? Земное десятилетие? Потом кто-нибудь из любопытствующих, которые захотят на тебя посмотреть, ляпнет Эвридике о том, как и за что тебя убили вакханки. Или её нынешнее счастье просто погаснет, потому что впереди нет уже ничего – ни надежды, ни детей, ни перемен, вечный, утлый покой, в котором вы даже забвение не сможете обрести.

Какими песнями будешь её утешать, кифаред?!

А потом вас начнёт мучить память. Тоска по утраченному. Бесконечное «А вот помнишь?» и «О, если бы…» Затем на смену безжалостной Мнемозине придёт столь же безжалостная скука, монотонность…

С удовольствием послушаю твои мольбы пустить тебя в Элизиум. Через десять-пятнадцать земных лет. Если, конечно, к тому времени мне не придётся внимать тебе из Тартара.

«Ещё одна отсрочка, невидимка?» – устало спросила Судьба.

Знаю: бездарно дерусь. Мир готов, обнимает за плечи, и двузубец всё чаще подрагивает от предвкушения полного единства – а я кормлю себя пустыми обещаниями… сколько?

Скоро будет восемь месяцев.

Я стал суровее судить. Меньше навещать подземных в их дворцах. Ловчее сидеть на троне. Но отражения в водах всех моих рек норовят посмотреть глазами прежнего невидимки, и пальцы нет-нет – а дёрнутся: перебирать бусины, восемь-четыре-восемь, и это руки колесничего, а не Владыки правят лошадьми, когда нужно в очередной раз объехать мир…

«Отсрочек больше не будет».

А, отмахивается Судьба. Кто тебе поверит. Кто поверит ученику Аты, Черному Лавагету и вору? Сам-то себе веришь, невидимка?

– Нет.

– Не веришь?

– Не ученик Аты. Не Черный Лавагет.

Тяжелое дыхание Судьбы обжигает затылок.

– Не невидимка.

Не невидимка сражал безмолвным приказом: умрите! Не Черного Лавагета душила холодная скука при виде умирающих смертных. И уж ученик Аты точно не стал бы вот так – напролом, на поверхности, напрямик…

Ананка провозглашает гордое и безмолвное: «Не верю!» Словно драматург незадачливому актеру. Владыкой, говоришь, хочешь стать? Говоришь: ты – не Черный Лавагет? Не невидимка, не вор, не колесничий, не ученик Аты и Таната, уж точно не дурак…

А куда ты их денешь? Невидимку, вора и остальных? Стряхнешь с плеч под ноги – пускай не путаются? В заплечный мешок забросишь, засунешь в пифос и понадеешься, что не найдется новой Пандоры? Или потащишь за собой вместе с Тартаром?

Только ты уж не забудь бормотать бесконечное «Я удержу»…

– Ничего.

Девать можно что-то, что есть. Меч – в ножны, врага – за глотку, любовницу – на ложе… куда деть то, чего нет?

Ты смотрела в чашу Хирона вместе со мной, судьба моя. Скажи мне – что такое нынче Аид-колесничий, Аид-вор, Аид-невидимка?

Эхо.

Давний, полузабытый отзвук песни аэдов.

Прошлое.

Память.

* * *

Юный крепыш с черными кудрями тащит из кустов овцу: «Сейча-а-а-а… ой, хвост оторвался…» Оскорбленная овца запрокидывает голову и безмолвно честит весь род юнца. По матушке, потому что по батюшке – оно как-то страшно. Алкид все-таки.

Алкид, угадывая приближение наставника, разворачивается. Разводит руками с невиннейшим выражением на широком лице: а что, она сама…

Диоскур Кастор носится за ласточками, Полидевк на земле деловито чистит крылья. Бросает взгляд исподлобья… «Низко летит, к дождю, наверное», – обозначают пухлые губы.

Малыш лет трех-четырех дуется на что-то. Быстро-быстро втыкает в жесткую землю сосновые иголки: вот и острия копий проклюнулись, сейчас воины покажутся! А их можно камешком сшибать: раз, два…

Маленькому Ясону, сыну басилевса – точно можно.

Пухлый юноша, волосы отливают неотцовской рыжиной, сортирует травы. Сидит на корточках у костра, растирает в ладонях душистые листья, сыплет в котелок. Поднимает голову, приветливо кивает, подмигивает, наверное, новый отвар целебный изобрел.

Я вышел из-за стройных стволов белых тополей, и фигура молодого Асклепия, сына Аполлона, пока еще не аргонавта, не мужа и не отца, дрогнула. Провалилась в воду, по которой прошла легкая серебристая рябь.

Вода сочувственно вздохнула, лизнула мелкий, медового цвета песок. Отступила от копыт кентавра.

Хирон зачарованно наблюдал, как пляшут в воде тополиные листья. Резвятся буйными вакханками, кружатся хороводом веселых дев… в этой круговерти никогда не поймешь – где вода, а где все-таки – листья.

В озере Мнемозины все неоднозначно. Наклонишь голову, глянешь под другим углом…

– Оград нет, - глухо проговорил кентавр. – Думал раньше – стена… засовы. Ворота медные. Гидра на страже. Нет – тополя.

Тополя шелестят голосами прошлого. Не каждый дойдет до дворца Мнемозины, который скрывается за белыми стволами. То есть, каждый-то, может, и дойдет. А уши закрывают многие.

– Почему сюда не стремятся тени?

Они вставали в пляске беззаботных листьев: упражняющийся с мечом Алкид, спрашивающий совета Асклепий. Проблеск голубизны – Диоскуры гоняются друг за другом в небе. Легкий росчерк палево-серого – Актеон свистит собаке, треплет за ухом, собирается на охоту.

Юные. Здоровые. Живые.