К солнцу
Шрифт:
Ваня знал суждения матери и пожимал плечами: он не признавал мещанских нежностей.
Однажды разрешил он себе только поднести Жене цветы, но с оговоркой — уж больно хороши были розы, и он не мог пройти мимо, не купив их.
III
Ваня часто исчезал, иногда на три дня, а то и на неделю
— А дела у нас, как по маслу. Хорошие сведения из Петрограда и Кронштадта. Скоро с «ними» заговорят по настоящему…
Однажды он прибежал к ней, запыхавшись.
— Ура! Николай пал. Власть в Петрограде перешла к народу… Скорее… Бежим.
Он заставил ее одеться и помчался с ней в город, который уже кипел и бурлил. Всюду собирались кучки и говорили ораторы, гремело «ура» перекатывались звуки победной марсельезы и «карманьолы».
Ваня увлек Женю в самую гущу перед зданием думы, где говорил, забравшись на высокую колонну, грузин, и впервые Женя, услышав свободные и вольные речи на площади, стряхнула с себя гипноз трусости. Измученная и истерзанная нуждой и несправедливостями на заводе душа ее впитывала с жадностью каждое слово оратора.
Не успел оратор окончить речь, как Ваня, прорвавшись вперед, сменил его.
— Товарищи! — прокатилось по площади.
Женя удивилась, — она и не подозревала, что у него такой могучий, звонкий голос.
Он говорил страстно о праве пролетариата, о праве на жизнь, о том, как правящие классы подло обворовывали народ, отнимая у него это право. И вот, наконец, народ встряхнулся…
Женя никогда не видала его таким красивым. Черные глаза его блестели невиданным блеском, и он похож был на молодого орла, взлетевшего над многочисленной толпой и гневно клокочущего.
И только сейчас Женя почувствовала, как он дорог ей, и вместе с тем, как она мала и убога в сравнении с ним, неутомимым борцом.
IV
Точно поезд, пущенный на всех парах без машиниста,
Ваня весь ушел в организационную работу, втянув с собою Женю. Он как бы вел ее неукоснительно, твердою рукою к солнцу, и она шла, радостна веря в него и слушая с радостной улыбкой его вдохновенные речи о великом и красивом будущем, празднике всего трудящегося люда…
…Был ясный, июньский вечер. Разморенные за день зноем акации роняли на асфальт сухие лепестки.
Город пестрел плакатами: «Мир хижинам, война дворцам», «Да здравствует третий Интернационал».
Тут, там с музыкой проходили красноармейцы — молодые ребята с красными звездами на фуражках.
…По дороге к Малому Фонтану, мимо дач, мчался лихач. В пролетке сидели Ваня и его жена Женя.
На нем был френч, сапоги и фуражка с красной звездой, и от пояса шел к карману шнур, к которому был прицеплен наган.
Женя была одета в весеннюю легкую блузку. Голову ее стягивала на манер чепца пунцовая шелковая косынка, на коленях ее лежал огромный букет лиловой и белой сирени.
Женя похорошела. На бледном лице играл румянец, щеки как будто округлились, и вся она выпрямилась.
Завтра Ваня уезжал на фронт, и они с полудня не расставались, кутили.
Ваня весь день острил, смеялся, но сейчас был задумчив, и он не замечал, как с него не сводила ласкающего взгляда Женя. Она глядела на его близкое, родное лицо и красную звезду на фуражке; из звезды как бы исходило сияние.
А пролетка все уносила их вперед, широко забирал могучими ногами вороной рысак, и Жене казалось, что это ангел мчит ее на крыльях к солнцу, в новый, далекий, неизведанный мир, где нет больше места замученным и задавленным нуждой и прижимов вроде ее отца и шторм…
1918