Изыди
Шрифт:
Попадая к Чемоданову, мы хвастались друг перед другом:
– «Тебя сюда с чем засунули?» - «С краской».
– «Почему-то одной бочкой краски обошлось, странно».
– «Вот именно, странно! За меня, к примеру, целый панелевоз железобетонных плит старшина отвалил. И двадцать пар прогар в придачу». Плиты на морской губе были товаром ходовым.
Губа вот уже несколько лет строилась военным «хап»-способом: кто больше хапнет, тот у начальства и в почёте. Как говорил наш командир роты, «в армии нет слова «украл» - есть слова «нашёл» и «раздобыл», – и точка».
Чемоданова боялись не только губари - у него и начальники караулов (мы называли их сокращённо «начкарами»)
В тот наш заезд-арест мы с Глебом попали на караул морпехов. От особо умных я предпочел дистанцироваться, а вот Лука по неосторожности, что называется, попал. «А Б-52, товарищ капитан-лейтенант, с авианосцев не взлетают, они вообще здесь не базируются», - решил блеснуть знаниями приятель. За что ему досталось по полной: караул «тренировал» слишком умного ефрейтора до утреннего подъёма.
Морского пехотинца за нарушение формы одежды (ремень, болтающийся ниже ватерлинии) сняли прямо с его поста и присоединили к нам, губарям. Уютное караульное помещение с мягким матрасом морпех сменил на деревянный самолёт в арестантской камере. Ночью его били долго и жестоко. Его «родной» караул сменился, оставив парня на расправу только что раздраконенным губарям, и поэтому спасти его никто уже не мог. Морской пехотинец был обречён и к утру отдал Богу душу. И как это ни прискорбно для меня, ефрейтор Луконин был в числе самых активных, решивших судьбу несчастного.
Тот же розовощёкий следователь произнёс свою любимую фразу: «Кто сознается, тому зачтётся явка с повинной». Но никто не вышел. Нам с Глебом это был второй урок после хорошо усвоенного первого - истории с вдовой и очной ставки.
Камер на морской гауптвахте было несколько. Сблизившись между собой, губари распределялись по группам и место для ночлега выбирали самостоятельно. Когда следователь стал меня допрашивать, я, воспользовавшись неразберихой, сказал, что мы с Глебом в ту ночь «содержались» не в той камере, где убили несчастного морпеха, а в другой - самой дальней.
… - Кто сказал «мичман-шкатулка»?
Чемоданов, несмотря на всю свою грозность, являлся подходящим объектом для солдатского юмора, и сам был не прочь пошутить. Его чёрная шинель ниже третьей пуговицы блестела от постоянного затирания собственных
– Все идёт не так, как будет…- птьфу…
– Вы все будете подвергнуты внешнему осмотру…- птьфу…
– …и пока лопата не поцелует донышко… - птьфу…
Донышко было у деревянных туалетов в конце плаца, белёных гашёной известью, от которой в туалетах должно было сверкать, по выражению Чемоданова, как в медицинском кабинете. Не забывались и гальюны (те же туалеты, но в помещении). Донышки у всех санузлов должны были обнаружить лопаты провинившихся, осмелившихся тихо, но так, чтобы слышали все, сострить в строю: «В чемодан или сундук положил я свой мундштук?».
Если на гарнизонной губе было комфортно, то на морской – весело. Но я никогда не забуду морпеха.
– Где матрос Дорофеев? Опять спит? А ну-ка трое суток ему, – раздавался по нескольку раз на дню громкий голос начальника гауптвахты.
Матроса Дорофеева Чемоданов находил спящим, приютившимся в каком-нибудь укромном углу. Бедняга вставал рано: приготовить сначала завтрак, потом обед, а после обеда сразу приступал к ужину. Он был коком на гауптвахте и ходил постоянно заспанным. Мы удивлялись, как в таком сонном состоянии ему удавалось готовить еду, ни разу не упав ни в один из огромных котлов. Арест матроса-кока заканчивался ровно за час до очередной готовки. Весь штат гауптвахты, состоявший из начальника и старшины, губари, а также караул кормились у Дорофеева.
Существенным минусом обеих гауптвахт было отсутствие женщин. Нет, женщины присутствовали, но исключительно в вечерних рассказах губарей.
– Познакомился тут в увольнении с одной. Корячка, но на мордочку ничего. В части надо быть в двадцать два ноль-ноль, а увольнительная в самом разгаре. Какая к чёрту служба, когда подружка тебе этак игриво: «Обязательно надо сначала в рот – ну что за солдатская привычка?» А я только галифе расстёгиваю. Вот что значит натаскана. Раз так – намёк понял с полуслова, не стал разочаровывать…
– А вот у меня подружка – класс! Муж у неё на подводной лодке служит. Только замуж вышла, а мужа – на подводную лодку. Классная девка, не успела наласкаться. Зато когда муж на дембель придёт, будет уже всему обученная.
– Ты смотри, чтоб тебе дембельнуться раньше его. А то он так тебя обучит, что сам станешь подводной лодкой…
Отсутствие женщин сказалось примерно через год. За других не скажу – у каждого своя конституция. Но у нас с Лукой именно через год. Весь год мы о женщинах даже не вспоминали. Тогда-то Глеб и рассказал про тайные ящики на складе.
Глава четвертая
И ты, брат?
Виталий говорит, что он мне брат. Я готов согласиться с ним, но он ставит условия. Считает, что я должен его слушать и поддерживать всякий раз, когда он спорит с Лукониным. Получается, если у брата и Луконина есть меж собой разногласия, то последнего мне нужно выбрасывать из своей жизни, как только того требует момент.
– А кто такой Луконин?
– рассуждает Виталий.
– Посторонний человек. А я тебе не чужой. Всё ж таки брат, один-единственный, пусть и двоюродный. Это Луконин на меня доносы пишет из-за того, что я купил себе двухсотый «Крузер»8. Больше некому. Меня проверками замучили.