Изыди
Шрифт:
– Ты знаешь, сколько можно на мёде заработать? Главное, забот почти никаких: расставил ульи - и жди себе навара, - объяснял он мне, готовясь заделаться знатным пчеловодом.
Узнать о том, что пчёл ещё и содержать надо, на зиму им питание обеспечить и тёплый дом, чтоб не перемёрзли, Борис не удосужился. Да и как мёд из ульев выкачивать, понятия не имел. Твердил только одно: женщины медок любят. К тому же у него отсутствовало разрешение районных властей на размещение ульев - вот администрация ему иск и вчинила.
Суд не оправдал поговорку о скорости рассмотрения дела - процесс получился затяжным,
– Загубили моих пчёл! Где они теперь, бедолаги?
– сетовал приятель.
Правда, печалился он недолго, быстро переключившись на другую сферу. Кормиться чем-то ему было надо, жёны требовали того, что положено требовать жёнам, и он переквалифицировался в риелторы.
– Ты знаешь, сколько там можно заработать?
– завёл он опять ту же самую пластинку.
– Сделку провёл - и хороший куш в кармане.
Я сам помог ему устроиться в компанию по продаже недвижимости. Её директор когда-то была моей клиенткой. В своё время я ей помог, и она считала себя мне обязанной. У неё было несколько квартир, в одной из которых она жила, а остальные сдавала внаём, имея стабильный доход. В новый коллектив Борис влился легко, тем более что в компании было много молодых женщин подходящего возраста, умевших зарабатывать деньги. Но приятель решил не разбрасываться по мелочам и "сработал" по-крупному: через две недели после первого рабочего дня его любовницей стала сама директриса. Ещё через две начальница готова была выйти за него замуж. Правда, ситуация несколько осложнялась тем, что с официальной на тот момент женой Борис разводиться пока не собирался. В этом-то и состояла его ошибка. Мой друг впервые изменил своему принципу: не связываться с очередной дамой, не разведясь с её предшественницей.
От того, что удалось охмурить начальницу, восторга у него прибавилось вдесятеро. И похоже, Борька глубоко вникнул в суть конторских дел.
– Нет, ну ты представь, Крюк: кое-кто выделиться в отдельную единицу захотел, а начальница против, - возмущался он.
– А что такое?
– не понимал я.
– Как что? Директриса недовольна. Говорит, она, мол, их выучила, на ноги поставила, а они типа оперились и теперь хотят отделиться.
– Они - это кто?
– Ну, есть там отдельные...
– уклончиво отвечал Борис, продолжая развивать тему.
– Что-то не нравится мне всё это. Запретить выделяться из агентства! Мы что, рабы у неё? Ну, я ей скажу!
– Значит, запрещает отделяться, говоришь?
– я догадался, что Борис имел в виду себя.
– Ну да, запрещает. И отделяться, и выделяться. А я, может, индексироваться хочу, - пояснял он, путая индексацию с идентификацией.
Что-то у моего друга детства, уроженца славного Львова, концы с концами не сходятся: жаловал себе свободы на отделение, да не жаловал её жителям Крыма. Своеобразный индекс свободы. Борис считал, что Россия,
– Чувствую, что долго я с ней не проработаю, - продолжал возмущаться Борис.
– Ладно, заработаю денег - куплю всем жёнам по квартире. Ну и себе тоже.
Про последнее Борькино "ну и себе" я подумал иначе: "Себе? Может быть. Но скорее согласишься на обмен: разведясь, тут же с удовольствием обменяешь статус холостяка на уютные домашние апартаменты. Тем и утешишься".
И чего я не подался в риелторы? Почему отвергнул такой быстрый путь к своей мечте?..
Директриса уговорила Бориса остаться в агентстве, подкинув ему несколько выгодных сделок с шахтерами. Мне так и не удалось увидеть, воплотились ли в жизнь пресловутые двойные стандарты.
Глава третья
Глеб
– Ефрейтор, а ну-ка ко мне!
– Товарищ капитан, ефрейтор Луконин по вашему приказанию прибыл!
– А почему, товарищ ефрейтор, у вас подворотничок не застегнут?
– Ну... просто...
– пожалуй, это всё, что может ответить ефрейтор на коварный вопрос начальника штаба.
Не мог же он, в самом деле, сказать, что, поскольку отслужил уже год, подворотничок можно и не застегивать, а нарваться на начальника штаба в его планы вовсе не входило!
– Отставить, - пресекает капитан лихорадочные попытки солдата застегнуться и начинает себя потихонечку разогревать: - Та-а-а-к... Просто подворотничок не застегнул? А потом что?.. Не слышу, товарищ солдат...
Ефрейтор переминается с ноги на ногу, отлично зная, чем все закончится.
Мы наблюдаем за этой сценой из открытого окна второго этажа, где располагается наша первая танковая рота, предвкушая продолжение бесплатного спектакля. В роли застигнутого, но не застёгнутого мы почти все уже не раз перебывали.
– Та-а-а-к... Значит, просто подворотничок не застегнул, просто убил, просто изнасиловал...
– перечисляет начальник штаба уже привычный перечень, нагнетая по нарастающей.
Каждый последующий раз у него это выглядит иначе, чем в предыдущий, - модуляций в запасе у капитана великое множество. В нём умер большой артист. Этот "театр одного актёра" напоминает монолог главного героя, обращённый к декорации, в качестве которой всегда оказывался кто-то из нас - бойцов срочной службы танкового батальона.
Вволю насладившись нагловато-перепуганным видом ефрейтора, капитан меняет гнев на милость:
– Что у вас в роте по распорядку дня?
– Самоподготовка.
– Луконин, он же Лука, уже спокоен. Луконин уже снова ефрейтор, отслуживший год службы. Опасность миновала.
– Какая тема по самоподготовке?
– Международная обстановка. И ещё что-то про демократию.
– Идите и занимайтесь, и впредь не нарушайте форму одежды, если не хотите получить трое суток. И доложите замполиту, что вы пропустили урок демократии.