Изыде конь рыжь...
Шрифт:
Никогда не думал о желтухе как о чем-то полезном. Никогда не думал о желтухе как о чем-то, что предпочтительней мятежа. Как-то казалось, что хуже желтухи ничего нет и быть не может. Даже холод - тот, что снаружи, без серых труб и теплой воды в стакане, - даже он лучше. Но господин директор видел вблизи все три бедствия, а он сам - только два.
– Скажите, - спрашивает секретарь, - как оно было в Москве?
Подробности столичного революционного переворота в Петербурге знали все, частью из выходивших тогда еще газет, частью из телефонных разговоров, частью от беженцев, но слова и картинки рассыпались с грохотом, как типографский набор. Или без грохота, с воем и визгом... как это вышло
– Ну, Павел Семенович...
– фыркает неприлично молодой доктор и директор, разводит руками.
– Россию просто смыло в четыре дня. В сравнении - у нас тут очень неплохо идут дела.
– Павел... Семенович!
– ахнуло из-за дверей. Секретарь привычно напряг скулы, как бы скривился, на этой паузе. Спасибо, что при посторонних Пашкой-бестолочью не кличут, и такое было.
– Хватит там лясы точить! Сюда извольте себя любимого принести немедленно!
Было нестерпимо и обыденно тошно, морковная муть, называемая чаем, подступила к горлу. Как вчера и как в прошлом году, как еще до войны. Он давно служил секретарем господина губернатора. Чай пророс морковной ботвой, кофе обзавелся приставкой "эрзац", как в прошлую войну, сахар стали мешать с неведомой горьковатой дрянью, спасибо, что не со стеклом. Только его высокопревосходительство остался верен себе. Как вслед за днем бывает ночь. Схватить бы меч - и с криком "Крыса, крыса!"... И понимание, что дурит Петр Константинович даже не по привычке, а в общее успокоение - не помогало.
– Приваживаете! Прикармливаете! Делать нечего? Где протокол заседания отопительной комиссии?
– Извольте, ваше высокопревосходительство, - секретарь подал тонкие, синюшные от холода и пачкавшей копирки, листы.
Губернатор с астматическим присвистом заглотнул очередной разнос, проглядел протокол, сделал еще пару заходов и с омерзением прогнал Павла Семеновича прочь. У господина профессора хватило деликатности к тому времени покинуть приемную.
Можно было смело сказать, что день не задался.
И ошибиться. Потому что перед вечерним совещанием зашли в приемную Леонид Андреевич с Евгением Илларионовичем - да, войдя, разговора и не прервали.
– Но вы же понимаете...
– Я все понимаю, дражайший Леонид Андреевич - и именно поэтому считаю арест делом даже не преждевременным, а вовсе ненужным. Во-первых, нам нужен вычислительный центр, а он встанет...
– Что вы, Евгений Илларионович. Штолле прекрасно справится.
– Вот тут вы ошибаетесь, Леонид Андреевич.
– Генерал-майор, по мнению секретаря, точно соответствовал образу жандарма из плохой фильмы о начале прошлого века: мягкий, медленный, ласковый и очень-очень страшный.
– Александр Демидович Штолле - в высшей степени достойный ученый и прекрасно бы справился, если бы на земле царил мир, а в человецех - благоволение. А поскольку дело обстоит иначе, то сохранить лабораторию он не сможет. А мы будем заняты делами более насущными, и лаборатория Павловского повторит судьбу Пулкова и нашего основного вычислительного центра, что будет весьма горько.
Начальник департамента полиции морщится всем своим длинным лицом. Секретарь понимает: слишком уж привыкли полагаться на математиков. Во всем: от расчета расходов топлива до выявления домов с незамерзшими трубами - для подселения.
– Они нам, увы, нужны. Это первое. Далее - сотрудничество с генерал-губернатором и, в особенности, с нами весьма компрометирует Владимира Антоновича в глазах его более... свободолюбивых друзей. А это - желательное развитие событий. Кроме того, - тут Парфенов понижает голос, не до шепота, но за дверью уже не слышно, ни за той, ни за другой, - как успели сообщить мои московские коллеги, во время тамошних событий наш
– Короток?
– если Леониду Андреевичу неприятно, что его обошли с новостями, то по лицу и голосу того не прочесть. А может, даже и не обошли.
– Ходит слух, что они - друзья детства. По приюту.
Теперь морщатся оба.
– Скверная история, да, - сам себе кивает Парфенов.
– Вернее, была скверной тогда. Сейчас-то... В любом случае, как мне кажется, одной возможности найти Лихарева, прежде чем он что-нибудь у нас учудит, достаточно, чтобы ограничиться наблюдением. Это если не вспоминать о том, что Владимир Антонович как он есть составляет славу российской науки.
Секретарь не замер, не пытается слиться с обстановкой. Сидит себе, работает с бумагами, слушает, раз говорят. Есть люди, которые не видят курьеров, техников, или как там в старом рассказе, почтальонов. Леонид Андреевич - из их числа. А вот Евгений Илларионович - нет. Он всех нарочно замечает и со всеми вежлив. И если он, войдя в приемную, не поздоровался и служебные тайны обсуждает, как будто вокруг северный полюс и от белого медведя до медведя за семь лет не доскачешь, то, значит, не забылся, а имеет свои виды, чтоб им пусто было.
Уже и внутрь давно проследовали, и двери закрылись, и чаю подали - и самому выпить пора, время, и дел еще столько, а все сидишь, как журавль с мытой шеей, думаешь - это Евгений Илларионович директора Рыжего предупреждал или, наоборот, провоцировал? Или даже не Рыжего, а вовсе - самого секретаря? И что теперь прикажете делать?
Связной кудахтал над бабушкой. Маша убивала ледяные узоры на стекле.
Пальцы быстро замерзали. Связной Канонира приходил сюда к бабушке. Все знали, что бабушка - не его. Бабушка некогда служила лаборанткой у профессора Павловского, а преемник Павловского теперь за ней приглядывает. Нашел молодую скромную квартирантку, чтобы та заботилась о старухе.
Старуха еще, в общем, была не старая, но из-за Альцхаймера немощная, нуждалась в присмотре. Маша жила в Петрограде четвертый год вполне легально, в войну закончила сестринские курсы. Слежки за ней не было.
Сегодня Екатерина Алексеевна пребывала почти что в добром здравии - Володеньку своего ненаглядного узнала, чашку в трясущихся руках держала крепко и даже не облилась. Отвечала разумно. Такие "светлые" дни приходили к бабушке все реже. Чаще она никого не узнавала, дремала в кресле или брюзгливо ворчала на коллег, наверное, давно померших. Ни "желтуха" - гепатолитическая лихорадка Эбола-Кравца, ни голод и холод ее не коснулись. До темной квартирки с окнами во двор-колодец Маша работала в госпитале, пока не заболела сама, и поняла: так всегда бывает. Всегда есть младенцы или старики, которые выживают там, где мрут молодые и сильные. Почему-то. Как попы говорят - неисповедимы пути Господни.
Этого связного Канонира Маша без злости видеть не могла. Господин профессор Владимир Антонович Рыжий, он же - "Домик", он же - известный всему черному рынку Петрограда, а, как говорили, и от Одессы до Ростова, Вова Мандарин. Пижон, губернаторский баловень, авантюрист. "Но голова у нас, какой в России нету, не надо называть, узнаешь по портрету: ночной разбойник, дуэлист, в Камчатку сослан был, вернулся алеутом, и крепко на руку нечист; да умный человек не может быть не плутом..." - словно про него писано. На Камчатке или в Сибири не побывал только по случайности и недосмотру властей.