Изувер

Барабашов Валерий Михайлович

— Не может этого быть. Я же вам говорю: не знаю даже, где эта больница. Никогда туберкулезом, этой заразой, не болела. Бог миловал. И родня у меня здоровая.

— Может, вы навещали кого-то из знакомых?

— Да какие знакомые?! Я с такими не вожусь. — Валентина вполне искренне, хотя и несколько нервно засмеялась.

— А вы все-таки вспомните, Валентина Ивановна. Подумайте. Вас там видели. Одеты вы были в серую плиссированную юбку и красную кофточку, в белые босоножки, на глазах — темные очки…

— У меня нет серой плиссированной

юбки, красной кофточки… ну, босоножки, конечно, есть, как у всякой женщины.

— Понятно. — Костромин глянул на Саженцева — пиши, мол, все пиши. Это очень важно, что она говорит.

— Значит, у туббольницы в августе прошлого года вы не были, названной мною одежды не имеете, так?

— Да.

— Хорошо, подпишите протокол и можете быть свободной. Надо будет, мы вас вызовем.

Валентина подписала каждую страницу протокола, попрощалась и ушла. Держала она себя в руках отменно.

А Костромин с Саженцевым вернулись в управление. Еще в дороге, в машине, Костромин велел старлею:

— Игорек, готовь очную ставку.

— Опознание?

— Да. Пригласи свидетельниц, наших женщин из управления посадим рядом с Клепцовой…

— На какой день назначить, Владимир Григорьевич?

— На той неделе, я скажу точно день. Побеседуем еще с мужем, посмотрим, что он будет говорить.

— Они уже договорились, будет толковать, что и жена.

— Пусть договариваются. Если ее эти две женщины опознают, бабенке трудно придется. Упрячем ее на недельку-другую, пусть посидит, повспоминает…

— Понял. Организую.

— Пригласишь и Мухину. Пусть захватит эту юбку с кофточкой.

— А если она сегодня скажет Клепцовой?

— Возможно. Но в протоколе ее показания есть? Есть. И пусть бабенки посуетятся, попытаются от прежних своих показаний отказаться — себе хуже сделают. И потом, я думаю, Клепцовой не резон заговаривать с Мухиной о юбке с кофтой, вызывать подозрения. Не совсем же она дура! С головой себя выдаст.

— Согласен.

Ровно через неделю в одном из кабинетов РУОПа, в ряд сидели на стульях несколько блондинок примерно одного возраста — тридцатилетние. Две сотрудницы управления, двух женщин пригласили из магазина, по соседству, одна просто случайно оказалась по делам в РУОПе, из Москвы.

Сидела среди них и Валентина Клепцова.

Вошли Костромин с Саженцевым, с ними — две пожилые свидетельницы.

«Господи! — подумала Валентина. — Эти-то зачем здесь?»

— Уважаемые дамы, — обратился к женщинам Костромин. — Мы попросили вас принять участие в небольшом формальном акте. Мы ищем преступников, убивших в прошлом году, в августе месяце, водителя «КамАЗа» Александра Крылышкина и угнавших его грузовик. Машина и тело убитого спустя время были найдены, преступники — пока нет. Мы восстанавливаем события, нам, оперработникам, кое-что необходимо уточнить. Поэтому мы пригласили в этот кабинет вас…

Он повернулся к свидетельницам:

— Мария

Георгиевна, и вы, Анна Ильинична, посмотрите внимательно на этих женщин. Когонибудь из них вы видели раньше?

Седая рыхлая Анна Ильинична спросила:

— А можно мне вот этой даме задать вопрос? — она показала рукой на Валентину.

— Конечно, пожалуйста.

— Скажите, милочка, куда вас в тот раз довезли на «КамАЗе»? Мы вам с Марией Георгиевной так позавидовали! Мы же еще минут двадцать пять стояли. Мария Георгиевна говорит: видишь, молодые какие сообразительные…

Валентина спокойно ответила:

— Вы меня с кем-то путаете, уважаемая. Ни на каком «КамАЗе» меня никуда не подвозили, вас я вижу впервые.

— Да, но мы с вами еще вели разговор о том, что очень редко сюда, к больнице, автобусы ходят, что…

— Я вам еще раз говорю, уважаемая! — голос Валентины зазвенел. — Ни у какой больницы я не была, на «КамАЗах» не ездила.

— Ее голос, ее! — уверенно проговорила вторая свидетельница, Мария Георгиевна. — Теперь и я ее узнала. На вас, девушка, была серая плиссированная юбка и красная кофточка. И именно вы уехали на «КамАЗе», а в кузов еще двое запрыгнули. Я не знаю, что там было дальше, но на остановке вместе с нами вы стояли, вы!

— Я вам еще раз обеим повторяю: вы меня с кем-то путаете! Я не была у туберкулезной больницы, у меня нет серой юбки и красной кофточки, я не уезжала на «КамАЗе»! — Фразы эти отскакивали от Валентины, как теннисные мячи от ракетки.

— Спокойнее, Валентина Ивановна, — сказал Костромин. — Не надо нервничать. У нас деловой разговор… — Он кивнул Саженцеву, и тот вышел из кабинета, вернулся с Мухиной, поварихой.

— Скажите, Таня, у кого вы купили красную кофточку и серую плиссированную юбку? — спросил Костромин.

— Я же вам говорила, у Клепцовой, — и Мухина рукой показала на побледневшую Валентину.

— Да ты с ума сошла, Тань! — воскликнула та — Какая юбка?! Какая кофта! Отродясь у меня таких не было. Я красный цвет вообще не люблю.

— Ну… ты же сама сказала, Валь, что юбка мала стала, в поясе не сходится, да и кофточка… — растерянно произнесла Мухина, и только тут, наверное, поняла, что попала в историю.

Свидетельницы, подписавшие протокол опознания, и все остальные женщины были отпущены, а Костромин стал задавать Клепцовой новые вопросы:

— Кто был с вами в «КамАЗе»?

— Кто запрыгнул в кузов?

— Где вы попросили Крылышкина остановиться?

— Кто убивал водителя?

— Где остальные документы?

— Кому и за сколько был продан «КамАЗ»?..

Валентина молчала. В ушах бился голос Жорика: «…Срочно! Юбку и кофточку — на мусорку!.. И тверди, как попугай: такой одежды никогда не было, у туберкулезной больницы никогда не была, ни с каким шофером „КамАЗа“ не знакома…»

Что же она, дура, наделала! Тряпки пожалела, каких-то жалких сорок тысяч с Таньки взяла…