Изнанка
Шрифт:
На звон посуды из кухни вынырнул молодой официант, а у выхода подскочил с кресла бритоголовый охранник в чёрной униформе.
– Ублюдок, – после продолжительной паузы выдохнул Андрей и разжал кулак, так и не ударив, – Не смей даже близко подходить ко мне и моей семье.
Он отпустил Ивана, одёрнул пиджак и, не оборачиваясь, зашагал к выходу. Охранник не стал ему препятствовать, только проводил недобрым взглядом. Подъём в несколько ступенек – и вот Андрей вырвался из полуподвала в тихий московский дворик. Остановился, торопливо и жадно набрал полную грудь свежего весеннего воздуха, выдохнул и нервно
«Пора завязывать с этими целителями, всё равно от них никакого толку», – Андрей сел в машину, но прежде чем завести двигатель достал из кармана мобильник и, нажав несколько кнопок, удалил номер Ивана из памяти телефона.
Первый раз шальная мысль «А может всё-таки стоило согласиться…» посетила его вечером того же дня. Вернувшись домой, Андрей открыл дверь своим ключом и переступил порог. В квартире было очень тихо, как будто жена с дочкой куда-то вышли и дома никого нет, хотя он точно знал, что это не так. Ольга уже давно не выходила в коридор встречать мужа после работы, а сегодня не было даже тревожного вопроса «Андрюш, это ты?» откуда-нибудь из глубины квартиры. Только тишина. Милавин нарочито громко захлопнул входную дверь. Из кухни послышался стук ложки о край алюминиевой кастрюли, но этим всё ограничилось.
Он устало опустился на мягкий табурет, напротив – в большом зеркале, встроенном в дверцу стенного шкафа – отразился мужчина лет двадцати пяти. Хотя на самом деле, ему уже было за тридцать. Крепкое, что называется, атлетическое телосложение – в молодости Милавин регулярно посещал качалку и занимался боксом – плохо сочеталось с утончёнными, юношескими чертами лица. Если судить по лицу, то этот черноволосый парень с голубыми глазами и пушистыми ресницами, которым всегда так завидовала Ольга, лишь недавно получил диплом о высшем образовании. Одно время, чтобы выглядеть постарше, Андрей даже пытался отпустить бороду. Правда, тут ему не повезло, растительность на лице оказалось жиденькой и росла клочками. Пришлось всё сбрить и смириться с тем, что окружающие поначалу принимают тебя за юнца, едва окончившего институт.
Он снял туфли, сунул ноги в домашние тапочки и прошёл на кухню. Остановился в дверях, прислонившись плечом к косяку. Ольга стояла к нему спиной, что-то помешивая в кастрюльке на плите. На ней был тёмно-синий спортивный костюм с белоснежными полосками по бокам, два года назад она ходила в нём на занятия по степ-аэробике, а теперь приспособила под домашнее. Длинные чуть волнистые светло каштановые волосы она завязала в узел на затылке, открыв тонкую изящную шею.
– Привет, – сказал Андрей, так и не дождавшись никакой реакции на своё появление.
Она оглянулась. Большие карие очень усталые глаза смотрели на него как на постороннего человека без всякого намёка на теплоту и симпатию.
– Привет, – голос был под стать взгляду, тихий и бездушный.
Милавин замешкался, сперва он хотел обнять жену и сказать что-нибудь хорошее, может быть даже поцеловать, но сейчас понял, что не сможет этого сделать.
– Как прошёл
Ольга чуть приоткрыла рот, но ответила только через секунду, причём Андрею показалось, что сказала она совсем не то, что хотела.
– Так же, как вчера.
– Ясно. Что на ужин?
– Пюре с котлетами.
– Отлично. Накрывай на стол, я сейчас переоденусь.
Он прошёл в гостиную, здесь возле одной из стен между книжными полками и креслом стояла Сашина кровать. Почти год назад, когда дочь уже совсем перестала вставать, Ольга попросила мужа перенести её из детской в гостиную, где спали сами супруги. Так девочка была постоянно у них на глазах, и они всегда могли помочь ей, если бы она попросила. Вот только Сашка уже давно ничего не просила.
Андрей присел к ней на кровать. Провёл пальцами по щеке девочки, пригладил и без того аккуратно уложенные пряди волос. Голубые глаза, которые сейчас уставились в потолок, Сашенька унаследовала от него, а вот всем остальным пошла в мать. Те же каштановые, чуть вьющиеся волосы, высокие скулы, курносый нос, полные губы и стройная шея.
– Здравствуй, Солнышко. Как ты тут? – он знал, что девочка не ответит ему, но упрямо продолжал задавать этот вопрос каждый вечер.
Было время, когда он просиживал рядом с ней ночи напролёт, пытаясь достучаться. Сейчас перестал. Мысленно Андрей сравнивал эти ночные бдения с тем, как в детстве чесал места комариных укусов на руках и ногах. Пока чешешь, мерзкий зуд вроде бы стихает и становится чуть легче, однако после этого крошечные красные волдыри оборачиваются огромными незаживающими ссадинами.
Милавин поправил дочери одеяло и пошёл переодеваться. Но перед тем, как выйти из гостиной, взял со столика пульт и включил телевизор, что бы хоть как-то развеять душную тишину.
Когда он вернулся, Ольга уже накрыла ему на журнальном столике. Андрей любил ужинать перед телевизором, а не в пустой кухне.
– А ты что, не будешь? – Милавин обратил внимание, что на столе всего одна тарелка.
– Я попозже. Хочу Сашеньку сперва покормить, – ответила жена, снова исчезая на кухне.
– Корми. Я тебя подожду.
– Не надо. Ешь, а то остынет, – Оля вошла в комнату с тарелкой манной каши.
– Я подожду, – упрямо повторил Андрей. Она не стала с ним спорить.
Сашенька ела плохо. Ольге приходилось чуть ли не насильно впихивать в неё каждую ложку.
– Ну что же ты? Давай, давай. Что, горячо? Да нет, я всё остудила. Давай-давай, – приговаривала, едва не умоляла мать.
Девочка часто давилась и тогда под хриплый кашель потоки жидкой манной каши выползали изо рта ей на грудь укрытую салфеткой. Ольга бережно собирала всё это обратно в ложку и продолжала кормить дочь.
«А ведь дальше будет только хуже», – подумал Андрей. – «И я не знаю, как помочь ей. Никто не знает. А он говорил, что сможет…».
Милавин всеми силами гнал от себя это малодушную мыслишку. Твердил, что странный тип со шрамом – это лишь очередной шарлатан, вымогавший деньги, и единственное о чём стоит жалеть, что так и не врезал ему по морде. Но раз появившись, дурацкая мысль «А вдруг смог бы…» никак не желала покидать его, она лишь отступила и спряталась на самом краю сознания, уже не как мысль, а скорее как оттенок настроения.