Изменник

Константинов Андрей Дмитриевич

Генерал-майор Широков запросто мог бы организовать «вертикальный взлет» своему сыну, но не сделал этого. Игорь всего добивался сам, хотя, разумеется, тень отца незримо присутствовала и на карьеру влияла.

Шли семидесятые — странные годы советского пафоса и и советского разочарования. «В одном флаконе» оказались — «А зори здесь тихие» Ростоцкого и «Иван Васильевич меняет профессию» Гайдая, великие хоккейные победы и самиздат, молодой Б. Г. с «Аквариумом» и речь Леонида Ильича на очередном съезде… Строились бетонные коробки, с магнитофонов «Маяк» Высоцкий пел песни о героях и ворах. Взлетали космические корабли и стояли очереди за колбасой. Женские юбки урезались до размеров символических, а пьянство стало образом жизни. Березовский бегал в младших научных сотрудниках и даже не помышлял,

что когда-нибудь станет БАБом — Великим и Ужасным. Страна смотрела «Премию» и «Есению», слушала Севу Новгородцева на БИ-БИ-СИ… Лев Лещенко исполнил «День Победы»! А в «Арарате», «Праге», «Национале» гуляли директора московских универмагов, овощных баз, гастрономов. Поговорка «красиво жить не запретишь» стала почти всеобщей. Новые «красные буржуи» уже не скрывали своих денег… Генсек докладывал на пленуме об очередных достижениях. «Королева общепита» Золотая Бэлла спрашивала у своего любовника Эдика Монтана: «Как жить будем, Эдичка, если к власти опять придут коммунисты?» Цеховик Эдик отвечал: «А мы-таки шо — не коммунисты, попка моя сладкая? Плесни-ка мне еще конинки… Выпьем за ЦК КПСС!»

Единственной организацией, которая пыталась противостоять массовому разложению, был КГБ, руководимый с 67-го Андроповым. Даже зять Брежнева, Юрий Чурбаков, который — мягко говоря — не очень любил Андропова, говорил позже: «…Юрий Владимирович был истинным коммунистом. Если человек, носивший в кармане партбилет, совершал поступок, порочащий имя коммуниста, он не только переживал — этот человек вызывал у него принципиальное презрение…»

Игорь Широков пришел на работу в КГБ. Начинал в 6-м управлении. Скромное (куда «шестерке» до ПГУ) управление занималось борьбой с экономическими преступлениями… Эта борьба велась не на жизнь, а на смерть! Речь шла не о рядовых завмагах и купленных обэхээсниках. Речь шла об их покровителях. Изумленному лейтенанту Широкову предстала картина, закрытая от рядового гражданина: нити от завмагов и прочих тянулись в главки, в горисполкомы, в министерства… В Кремль! Андропов чистил страну так активно, что 10 сентября 1982 года министр МВД Щелоков пришел на прием к Брежневу и добился от него разрешения на арест Андропова. Три спецгруппы МВД СССР выехали для ареста Председателя КГБ СССР! Одна двинулась на Лубянку, другая к зданию ЦК на Старую площадь, третья по адресу Кутузовский проспект, 26. Там, в одном доме, и — более того — в одном подъезде, жили все три главных участника этой истории: Брежнев, Андропов, Щелоков. Один из командиров групп был агентом Комитета и сообщил своему куратору о готовящейся операции… Ответные действия чекистов были молниеносны. На Лубянке сотрудники КГБ блокировали милиционеров и вынудили их к сдаче. На Старую площадь менты тоже не доехали — на проспекте Мира их блокировали двадцать комитетских машин с вооруженными сотрудниками. В обоих случаях обошлось без стрельбы… А вот на Кутузовском проспекте спецгруппа МВД прорвалась к своей цели и вступила в бой с сотрудниками девятого управления, охранявшими здание. Бой, впрочем, был коротким — менты поняли, что взять штурмом дом не удается, и отступили…

Вот в таких условиях начиналась служба Игоря Широкова.

После смерти бровеносца Брежнева Генсеком стал Андропов. Широков-старший сказал младшему:

— Теперь Юрий порядок в стране наведет! «Шестерка» обойдется и без тебя, Игорь… Не пора ли переходить в ПГУ, капитан?

— Пора, товарищ генерал-майор, — ответил младший. Отец уже сильно болел, ушел на пенсию, но с переводом в ПГУ помог. В январе восемьдесят третьего капитан Широков впервые вошел в «трилистник» главного здания ПГУ в подмосковном Ясенево. Он работал в Балканском секторе. Работал хорошо, честно и ощущал себя на своем месте… Вероятно, это были лучшие годы его жизни. Он стал чекистом. Настоящим чекистом. Он знал, что его работа приносит несомненную пользу державе и ни на йоту не сомневался, что держава будет только крепнуть.

…В восемьдесят четвертом умер Андропов. Его правление было совсем коротким — менее полутора лет — и переломить ситуацию в стране Юрий Владимирович не смог. А в восемьдесят пятом на кремлевскую лужайку вылез Горби. Посидел маленько, испуганный: господи, чего это я — никак Генсек? Ой,

ой, караул!… Но СУПРУГА за рукав дернула: давай, мол, Миша. Миша снял шляпу, явил миру кляксу на лысине (бабки крестились: меченый… меченый, антихрист! Погубит нас всех… Правы бабки-то оказались) и пошел трещать… Натрещал, блядь, кот блудливый! Морда в сметане, глазенки бегают, и нашим хочется дать и вашим. Вот его все подряд и поимели — и наши, и ваши.

…А ведь не смешно, не смешно. Похабно. И чекисту Широкову было похабно. На глазах рушился советский строй — нелепый, истощенный, покрытый раковыми опухолями, но… родной.

В девяносто первом застрелился отец. Его терзали боли в позвоночнике, но с этим он справлялся. А вот с позором справиться не смог… Игорь Широков тоже переменился враз. Все то, чему он служил, было оболгано фарцовщиками и ворами. Организация, в которой он служил, названа преступной и разорвана на части.

У Игоря Широкова уже был свой знак «Почетный сотрудник госбезопасности»… Но не было ни КГБ, ни СССР. Для профессионального — потомственного! — чекиста это был крах! Личный крах подполковника Широкова.

Назначение на пост руководителя разведки штатского человека, академика Прямикова, Игорь воспринял как попытку еще больше унизить разведку. Он не запил, не подал рапорт об отставке — продолжал работать… Но он уже перегорел. Окончательный перелом произошел в девяносто втором. Широкову удалось добыть доказательства того, что один очень высокопоставленный деятель из ближайшего окружения президента льет секретную экономическую информацию сотруднику иностранной разведки. Доказательства были железными, но уровень чиновника столь высок, что Широков растерялся. Он пошел прямо к Директору. Доложил. Он не знал, как отнесется назначенец Ельцина к тому, что легло на его стол. Реакция Прямикова была простой и четкой.

— Отлично, Игорь Георгиевич, — сказал Директор. — Мы знали, что кто-то льет. И даже догадывались — кто. Но доказательств не было. Теперь они у нас есть. Завтра же я доложу президенту. Не думаю, что президент даст согласие на привлечение предателя к уголовной ответственности, но из правительства мы этого господинчика вышвырнем. Кто еще, кроме нас с вами, в курсе?

— Только мой источник в Совмине, Евгений Максимович.

— Хорошо. Я вас благодарю — отлично сработано. И попрошу вас пока не разглашать эту информацию.

От Прямикова Широков ушел окрыленный. Подумал даже: а может, зря я так скептически к деду отношусь?

Прошла неделя, другая, третья… Предатель-чиновник все также парил на кремлевском небосклоне, каждый день мелькал в телевизоре. Прямиков Широкова к себе не вызывал, при случайных встречах в коридорах здоровался… и ничего более. Источник в Совмине доложил, что контакты предателя с иностранным резидентом продолжаются. «Гнида», — подумал Широков о Прямикове.

Он не знал, что Евгений Максимович доложил президенту о предателе. Ельцин изучил доказательства, нахмурился, пожевал губами и сказал:

— Идите, Евгений Максимыч… Я… разберусь.

Прямиков ждал реакции, но ее не было. Спустя неделю он напомнил Ельцину о разговоре. Гарант конституции ответил:

— Я с ним поговорил. Все в порядке.

Прямиков был ошеломлен…

Еще неделю спустя был убит источник Широкова. По версии следствия: забили хулиганы. «Гнида», — подумал Широков о Прямикове. Более он не доверял академику ни на грош. Все вопросы, по возможности, старался решить с одним из его замов, кадровым разведчиком.

…Глубокой ночью двадцать первого сентября девяносто третьего года полковник СВР Игорь Георгиевич Широков сидел, обхватив руками голову, в комнате пансионата на окраине сербского городка. Настроение было — хоть застрелись.

Сквозь щель в шторах за ним наблюдал человек.

Широков встал, вытащил из внутреннего кармана джинсовой куртки видеокассету, долго смотрел на нее, потом достал из шкафа сумку и сунул кассету на дно… Пошел в душевую почистить зубы. Он чистил зубы, смотрел на свое отражение в зеркале и думал: к черту! К черту все это! Вернусь в Москву, швырну им эту кассету… Понятия не имею, что на ней… Швырну им эту кассету и сразу напишу рапорт на увольнение. На какие еще подлости они меня толкнут ради сохранения российско-сербских отношений?