Изгородь
Шрифт:
– Дадим им жару? – спрашивает он у тишины.
Дадим! Давай, Пашка, я готов! Давай.
Пашка тяжело выдыхает и крутит ключ.
Теперь я дрожу всем телом, кашляя, чихая, выплевывая гарь и рвоту.
– Давай! – кричит Пашка.
Я стараюсь. Внутри все приходит в движение. Детали ворочаются в густом масле. Собираю все силы. Пытаюсь. Плююсь и чувствую, что не смогу. Не смогу.
– Давай! – криком кричит Пашка. – Давай! Как в старые добрые…
Один оборот. Второй. Третий…
Из трубы повалил
Он скалится редкими зубами и кричит во все горло.
– Молодец! Хороший ты мой! Молодец!
Благо там не было ворот, потому что если бы они были, то мы бы снесли их. Старая резина вцепилась в твердую землю и с ревом выдрала верхний слой, бросив его далеко позади. Да. Как в старые добрые…
Я видел, как в доме вспыхнул свет. Слышал, как открылась дверь и на крыльце показался заспанный Валерка. Он что-то прокричал, помахал рукой, но Пашка только улыбнулся и сильнее вдавил педаль.
Не чувствуя ям и ухабов мы с ревом помчались по ночной улице. Собаки проводили нас своим протяжным лаем. Село осталось позади. Вот мы уже в поле. Пыль вздымается клубами и долго еще не опускается на землю.
Пашка крутит руль и до упора давит на газ. А я только рад этому. Пусть давит. Пусть…
Бескрайняя линия горизонта показывается впереди. Где-то там… там, где сереет небо и совсем скоро взойдет солнце, ждет наш холм. Наше уютное место.
Мы мчимся, разрывая ночную тишину диким ревом двигателя.
И откуда у Пашки столько сил. Он ведь только что едва смог взобраться в кабину, а сейчас мертвой хваткой держит руль. Раз может он, значит, и я могу.
Скорость увеличивается.
– Давай, родненький! – кричит он, когда мы подбираемся к горке.
Еду. Как могу еду.
Взобравшись на холм, Пашка резко крутит руль и я поворачиваю, слегка скользя по дерну и оставляя глубокий отпечаток протектора.
Пашка подруливает к спуску и останавливается.
Вот оно место. Как же долго меня здесь не было. Как же долго здесь не было нас.
Мы останавливаемся, но мотор не глушим. Пусть работает.
Сквозь шум слышу, как дышит Пашка. Его хриплое дыхание в унисон звучит с мерным рокотом двигателя. Одним словом – друзья.
– Смог ведь. – Говорит он и трогает рычаг передач.
Смог, Пашка.
И вновь становится тихо, если не считать, как урчит мое нутро. Но оно не разрезает тишину, а скорее привносит в нее некую нотку жизни. Или нотку уюта – называйте это, как хотите.
– А помнишь, как мы тебя только приволокли к нам во двор? – тихо говорит он, но я все-таки слышу. Каждое слово слышу. И опять же… «тебя».
Помню. Все помню.
– А как в болоте погрязли, когда Славу Вильева
Помню.
– А когда зимой в поле у тебя коробка навернулась и мы с тобой всю ночь там кочевали, помнишь?
Помню.
– И как углем тебя тогда загрузили по самое не балуй. Тогда вся деревня тебе благодарна была. Помнишь?
– Помню.
– А сад… помнишь тот сад, который мы с тобой, считай, вдвоем выкорчевали, чтобы новые саженцы посадить. Помнишь?
– Помню.
Спиной чувствую, что солнце встало. Пригрело кабину и совсем скоро доберется до села.
Пашка достает папиросу и закуривает.
– Хорошо тут у тебя. Но давай как в старые добрые…
Он выскакивает из кабины довольно легко и проворно. Садится рядом, закуривает и смотрит на село, где солнце уже коснулось домов.
– А помнишь, как мы в союзе на поле батрачили и тебе тогда премию выписали? – говорю я.
– Помню. – отвечает Пашка. – И то, как копил деньги, чтобы забрать тебя, помню. И то, как испугался, что не успел, тоже помню.
– И я помню. А как нас угораздило тогда в город поехать, помнишь?
– Помню.
– А когда ты на техника орал, что он не следит за мной, помнишь?
– Помню.
– А как мы смеялись тогда, когда случайно вспахали засаженное поле, помнишь?
– Помню. Все помню. – Пашка топчет окурок в землю. – Спасибо тебе. – и он гладит рукой колесо. Словно собаке за ушами чешет. – Спасибо, что был со мной. Спасибо, что не единожды выручал меня. Да что там меня, всех жителей выручал. Извини, если что-то было не так. Спасибо.
– И тебе спасибо, Пашка. Мы ведь еще встретимся?
– Не знаю.
– Не здесь, так где-нибудь в другом месте. Ведь увидимся?
– Я очень на это надеюсь.
Пашка приткнулся к колесу, спустил кепку и закрыл глаза. Некоторое время я чувствовал его дыхание. Его сердцебиение. И его жизнь.
Когда солнце вскарабкалось на небосвод, на высоком холме, откуда видна вся деревня, так и стоял безжизненный трактор, а рядом, уткнувшись в колесо, сидел старик.
Полчаса
Ильяна Анатольевна, по своему обыкновению, всегда ставила будильник и всегда же просыпалась за пятнадцать минут до звонка.
Лежит на кровати возле окна. Вытащит руку из-под одеяла, отдернет шторку и любуется луной. Звездами любуется. Любуется тишиной в избе. Лежит и ничего не делает. Ждет…
Ждет, когда будильник подаст признаки жизни. Чтобы с проворностью кошки успокоить его. Чтобы он успел лишь цокнуть. Чтобы дети не проснулись.
Это время всегда тянется как кисель. Но стоит будильнику чихнуть, как эти пятнадцать минут кажутся минутой. Не больше. Честное слово. И так каждое утро.