Изгнание
Шрифт:
«Как ты могла, милочка, так опозорить наш клуб пловчих?
– выговаривали ей с торопливым возмущением.
– Мы приняли тебя как родную, а ты…»
«Что я?… Чем я виновата?»
«Она еще спрашивает, чем виновата! Ты нарушила первую заповедь - быть для мужа главным воспитателем. Пусть в эгрегерах они занимают любые посты, но дома мужчины подчиняются женщинам как самым верным хранительницам устоев семьи и всей нашей касты. Твоя обязанность - знать, о чем муж думает дома, и направлять его мысли».
«Я так и буду делать».
«Надо было раньше. Клуб порывает с тобой все отношения. Прощай».
«А
«Тоже порываешь?
– иронизировала Ладен.
– Прощай».
«А ты не воображай из себя, - обозлилась Визи.-Ты… ты…»
Невозможно было укрыться от проникающих в мозг ментальных слов. Они жгли, кололи, терзали, доводили до сумасшествия. Несколько раз Ладен ловила себя на желании выбежать на межэтажную прогулочную площадку и, перевалившись через перила, броситься вниз. И однажды не выдержала, выскочила за дверь и… столкнулась с плачущим Гуликом.
– Мама, они меня бьют и не пускают играть, - показывал он на таких же малышей, воинственно загораживающих песочницу.
«Здесь тоже расправа», - поняла она, подхватила сына на руки, прижалась, как к спасителю.
И закричала мучителям с ненавистью:
– Вы грязь! Вы мерзость! Хуже скотов. Хуже зверья, которое терзает ради сытости. А вы от сытости жрете детей и женщин!
Оставили их в покое через несколько дней, когда в городе начались, по примеру столицы, общественные самоанализы, на которых заподозренные в чем-либо кселензы в присутствии их надзирающих цузаров доказывали свою невиновность и преданность касте, Новому Порядку. Не только в эгрегерах, но и в семейных и домашних клубах, в юношеских и детских группах поднимались на помосты в чем-либо заподозренные и клялись в преданности обществу, Новому Порядку. Самоанализы транслировались по видео. Видя на экране знакомое лицо, слушая торопливые саморазоблачения, покаяния, наблюдая униженные попытки добиться прощения в уличенных поступках, Ладен мстительно думала о саморазоблачающихся: так вот ты какой! Виз не помнил этих лиц, он спрашивал: «Почему они такие, Ладен?»
«Ты опять думаешь. Перестань!»
«Но как же не думать? Мысли сами плывут и плывут».
«Тогда тебе рано смотреть такие передачи. Иди займись Гуликом: он что-нибудь ломает».
Биз послушно ушел, а Ладен отметила, что он с удовольствием всегда уходит в детскую. И даже спит там. А к ней относится как к «постаревшей женщине» - вспомнила она тот, первый разговор… Прошло столько дней, а они ни разу не были близки. Первое время после унижения в Билярге Ладен было противно об этом думать вообще, позже - тошно от мысли, что за этим будет следить сотня бесстыдных сластолюбцев. Ладен видела, что Биз не знает, как себя вести с ней: юношеские понятия диктуют сдержанность, а ее заверения об их супружестве не подкрепляются ничем. Она усмехнулась. И обрадовалась своей усмешке. Ведь если дошло до усмешки, то придет день улыбок. Ах, как хочется избавиться от этого кошмарного сна!
Ладен выключила видео и упала на постель. Прислушалась к звукам из детской - тихо. Что там такое?
– настроилась она на Биза и увидела личико сына, его внимательные глаза. Биз рассказывал ему сказку:
– Давным-давно жил повелитель. Был он не хуже и не лучше других, но зато мог по-волшебному заглядывать в чужие головы. Как только
– Как ты?
– спросил Гулик, и Ладен уловила, как у Биза перехватило горло.
Биз кивнул, смутно вспоминая потное, злое и раздосадованное лицо цузара, с которого, по словам Ладен, начался отсчет его новой жизни. Сверкал шлем цузара, утыканный спицами, между которыми подрагивали свитые в спиральки разноцветные провода датчиков, чем-то похожие на ядовитых червей, выползающих из цузаровой головы.
– Говори дальше, - дергал Виза за руку Гулик. И Виз отбросил видение,
погладил сына, кивнув: сейчас.
– Так как повелитель был и не плохой и не хороший, то захотел он с помощью своего волшебства стать самым умным. Пригласил во дворец своих полководцев, поковырялся у них в голове и все военные таланты забрал себе.
Потом привели ему ученых, поэтов, художников, врачей - и у них повелитель отнял все таланты. И так понравилось ему умнеть, что вскоре во дворец стали приводить простых скотоводов, пахарей, портных, так как умнее их уже никого не оставалось. Последний раз заглянул повелитель в голову своего повара и остался без обеда, потому, что тот навсегда позабыл, как готовить:
· Хи- хи… -смеялся Гулик.
· Остался повелитель без прогулки на моторсе, потому что механики позабыли, как надо ездить. И без вечерних сказок остался повелитель, потому что поэты больше не умели их сочинять.
· И без флайеров, - подсказывал Гулик.
– И… и…
· И даже без штанишек, - сказал Виз, и Гулик опять заливисто засмеялся.
Виз тоже смеялся, продолжая рассказывать.
– Конечно. Ведь портные позабыли, как шить и клеить одежду. Но самое страшное было потом. Не только повелителю, но и всем стало нечего есть, негде жить, не во что одеваться - все все позабыли.
И началась разруха. Падали дома, потому что их не умели строить. Рассыпались глайдеры, потому что их не умели делать. В море сталкивались корабли, в небе - флайеры. Увидели все это рабы и подумали, что теперь они стали умнее правителей. Подняли восстание и пошли в наступление на дворец. Повелитель рассердился, собрал армию, а командовать полками некому. Ведь все полководцы позабыли, как воевать с врагом. А я сам, решил повелитель, умнее всех полководцев. Приказал палить из пушек, но пушкари забыли, как пушки заряжать.
Заменить полководцев можно было, их мало. Но где взять тысячу новых пушкарей?… Обрадовались рабы и всю армию кулаками переколотили, а самого повелителя выгнали из дворца…
Гулик молчал, поджав губу. Думал.
· Понравилась сказка?
– спросил Виз.
· Нет. Он дурак!
– без колебаний заявил Гулик.
· Правильно понял. Молодец. А теперь спи.
· А еще расскажи.
· Мы договаривались об одной. Еще будет завтра.
Ладен забеспокоилась: Виз не понимает, что рассказывает. Где только услышал такое! Она позвала мужа в спальню, мысленно показав, что не может без него снять запутавшуюся в волосах заколку. Он вошел, робко приблизился к Ладен, сидевшей на постели в ночном белье, и принялся осторожно высвобождать заколку.