Изгнание
Шрифт:
– Жаль, - ответил Герке, - жаль, что плод наших с вами усилий и терпения разрушен.
– Все же наш золотой мост спас вам жизнь, мосье барон, - сказал Вольгемут.
Шпицци, сидя в кресле, скосил на него глаза. Длинноногая кавалерийская фигура Вольгемута, его трескучий голос, его умное, резко очерченное лицо представлялось Герке в воспоминании симпатичнее, чем показалось ему в эту минуту.
– Да, во рту у вас большие разрушения, мосье барон, - задумчиво, сдержанно сказал доктор Вольгемут.
– Но в Германии они повлекли за собой во много раз большие разрушения.
Это был намек на то, что нацисты воспользовались покушением на Герке как предлогом для новой
– Многим ни в чем не повинным родственникам многих ни в чем не повинных эмигрантов разбили "в наказание" не только челюсти, милостивый государь, продолжал доктор Вольгемут.
Шпицци только плечами передернул в ответ на этот намек, на этот безвкусный сентиментальный пафос.
– Пользуясь тем, что наши пути опять скрестились, - сказал далее все с тем же безвкусным пафосом доктор, - я разрешу себе задать вам вопрос: знаете ли вы историю Мардохая и рейхсканцлера Амана?
Господин фон Герке не знал этой истории.
– Рейхсканцлер Аман тоже задумал против Мардохая и его единоплеменников страшные злодеяния, - стал излагать неизвестную господину фон Герке историю доктор Вольгемут.
– Среди прочих злодеяний он велел построить для Мардохая очень высокую виселицу. Но в конце концов он сам повис на ней.
– Возможно, - согласился Шпицци, и его ржавый голос прозвучал миролюбиво, - возможно, что наши концентрационные лагеря послужат когда-нибудь местом заключения для наших людей по приказу ваших. Но, откровенно говоря, мне не хотелось бы обсуждать с вами перспективы третьей империи, я предпочел бы поговорить об оздоровлении моей челюсти. Не будете ли вы любезны сказать, угодно вам вновь привести мой рот в порядок?
Этого вопроса Вольгемут только и ждал. Вот теперь он потешит свое сердце, он унизит ненавистного ему человека. Об этом он мечтал с той минуты, как прочел о покушении на Шпицци. Он помедлил с ответом, подыскивая острые и меткие формулировки, которые бы сразили врага, и господин фон Герке воспользовался случаем, чтобы, в свою очередь, дать щелчок этой свинье.
– О цене, - продолжал он, - нам долго говорить не придется. В свое время в Париже вы объяснили мне, что вам известно, насколько заинтересованы в вашем мастерстве те, кто в нем нуждается. Я готов и теперь заплатить столько же, сколько платил в Париже.
Но Вольгемут уже продумал свой ответ.
– Сама по себе эта цена была бы, пожалуй, достаточной, - сказал он. Но я не делаю бесполезной работы. Если кто-либо живет и действует так, что ежеминутно рискует стать жертвой покушения на его жизнь со стороны какого-нибудь глубоко оскорбленного в своем правосознании человека, то я предпочитаю не браться за восстановление его челюсти.
– Вольгемут говорил медленно, смакуя каждое слово, выговаривая его с едва скрытым торжеством.
– Нет, милостивый государь, - зло сказал он в заключение, - нет, хотя бы вы положили передо мной за каждый франк моего парижского гонорара добрый английский фунт и я мог бы на эти деньги вырвать из рук вашего Гитлера сто или двести человек, я все равно палец о палец не ударил бы ради благообразия вашей драгоценной физиономии.
Шпицци медленно поднялся с кресла. Он сам не мог понять, как это он пришел сюда. Следовало знать заранее, что этот получеловек, воспользовавшись случаем, захочет вволю насладиться вульгарной местью.
– Вы чрезвычайно принципиальны, - сказал Герке своим ломким голосом. Но боюсь, что если на вашей стороне все так же, как вы, лишены гибкости, то еще долго вы
– И он удалился.
Вольгемут рассказал вдове Блэкет о разговоре с Герке. Ну и отбрил же он этого барона. О "последнем слове" Шпицци доктор, конечно, умолчал. Вдове Блэкет, однако, не понравился подход доктора Вольгемута ко всему этому делу. Месть была бы благороднее и даже, может быть, чувствительнее, если бы доктор как раз на противнике показал свое мастерство.
– Ваши слова, миссис Блэкет, - поднял ее на смех Вольгемут, обнаруживают глубокое понимание нравов наших достоуважаемых врагов.
Но в душе он не считал, что она так уж не права. У него остался весьма неприятный осадок от того, как мосье барон с поднятой головой, задрав нос над перекошенной челюстью, вышел из его кабинета.
А Шпицци рассказал мадам Дидье о своем посещении зубного врача. Этот субъект, сказал он, столько всякой всячины наговорил ему, что он потерял к нему доверие как к специалисту. Коринна успокаивала его: не Вольгемут, так другой специалист ему поможет. И если даже вообще ничего нельзя сделать, то и тогда не страшно. Шпицци нравится ей таким, пожалуй, еще больше. Он несет на себе знак того, что он пролил кровь за идею, его окружает атмосфера мученичества.
Шпицци и сам убеждал себя, что, покуда он жив, лицо его, такое, как сейчас, будет постоянным напоминанием национал-социалистской партии, что она у него в долгу. Но этот пластырь, положенный на рану, мало помогал. Шпицци заботило, какое впечатление он производит на женщин, а женщин он знал. Нынче Коринна ублажает его сладкими речами. А стоит возникнуть более или менее серьезной ссоре, и если не вслух, то про себя она упрекнет его: калека несчастный, уродина с разбитой физиономией. Но когда он представлял себе, как будет ходить от врача к врачу, не решаясь кому-либо из них довериться, ему становилось тошно. Этому еврею он доверился бы.
Так оказалось, что Вольгемут все же добился своего.
Господин Гингольд завтракает. Он ест много, макает сладкие коржики в кофе, вычерпывает ложечкой яйцо с такой быстротой, что желток застревает в его четырехугольной, теперь уже больше белой, чем черной, бороде. Но он ест почти без аппетита, он и свою обширную корреспонденцию читает почти без интереса, даже привычный шум, всегда окружающий его, и тот почти лишен для него тепла жизни.
Он берет в руки следующее письмо, пробегает глазами по строчкам. Нахум Файнберг выжидательно смотрит на своего патрона. Но господин Гингольд не дает никаких указаний, он не рассказывает своему секретарю и содержания письма, он молча откладывает его в сторону. Руки у него дрожат, и остальную корреспонденцию он дочитывает машинально, думая о чем-то другом.
А в таинственном письме сказано было вот что:
"Парижский представитель "Вестдейче цейтунг".
Многоуважаемый господин Гингольд, по поручению господина Визенера сообщаю вам, что дело, по поводу которого вы приезжали к нему, пересматривается. Господин Визенер не хотел бы вас преждевременно обнадеживать, но он полагает, что перспективы благоприятны.
Секретарь Лотта ..."
Фамилию нельзя было разобрать. "Благодарю тебя, всевышний, да славится имя твое, - мысленно возликовал господин Гингольд.
– Ах, благословенная Лотта Неразборчикова. Она полагает, что перспективы благоприятны. Но погоди, сердце, не ликуй до времени, не надейся до времени. Нет, нет, я никому ничего не скажу, ни с кем не стану обсуждать письма. Было бы слишком ужасно, если бы "перспективы" не оправдались. Я не вынес бы этого. Я буду ждать. И виду не подам".