Издранное
Шрифт:
В это время в дверь постучал и одновременно боком протиснулся контролер по надзору прапорщик Пилипко.
– Товарищ майор, я тут вам женщин привел…
– А ну зайди и закрой дверь!
Как только дверь за прапорщиком закрылась, Ширко с праведным гневом прошипел:
– У тебя что, мозги раком встали?! «Женщин вам привел»… Мне женщин приводят в баню на блядки – а сюда посетители на прием приходят! Пригласи.
Готовясь выразить гражданкам свое сочувствие, майор сделал кислое лицо. Особо стараться не пришлось, поскольку в зоне за ним давно закрепилось погоняло Лимон, и частенько в арестантской среде можно было услышать: «Ну чего ты кисляк смандячил 31 , как у замполита?»
31
В кабинет вошли еще достаточно бодренькая пожилая женщина лет шестидесяти – шестидесяти пяти, и другая – высохшая, с поблекшей желтоватой кожей, поникшая и измотанная. Возраст ее определить было невозможно, он колебался от тридцати семи до семидесяти трех. Это была Любаня, младшая сестра Андрюхи Лопаты.
– Здравствуйте. Сочувствую, честное слово, искренне сочувствую. Ваш Андрей был одним из лучших работяг в колонии, мы его готовили к переводу на поселок. И вдруг – такое… Знаете, я сам только что узнал! Я-то всего два дня как из отпуска…
В дверь поскребли – тихо и робко. Затем в щель медленно протиснулась коротко стриженая головенка на тонкой сморщенной шейке. Головенка отдаленно смахивала на черепашью.
– Можно?
– Заходи, Мусин. Да побыстрее, а то сквозняком дверь захлопнет, и без башки останешься. Вы присядьте, пожалуйста, – обратился Ширко к посетительницам. – Ну, Мусин, рассказывай, как же случилось, что вы Кубышку не уберегли.
– Какую кубышку, гражданин начальник? Это не у нас! Это в седьмом, у блатных, кумовья общак хлопнули 32 ! Я сейчас сбегаю, отрядного позову…
32 Кумовья – работники оперативно-режимного аппарата мест лишения свободы; хлопнуть общак – изъять тайную общую кассу уголовно-арестантского сообщества. Общак хранится по частям в разных местах – так надежнее.
– Дурочку не валяй. Я про Андрея Кубышко, сварщика вашего.
– А, Лопату… Так его опера выкупили 33 , какие-то макли 34 с Шайтаном. Короче, незаконная передача объемов работ. Ну, чурку старого и нарядчика закрыли в ПКТ35, а Андрюхе на первый раз дали пятнадцать суток ШИЗО36.
– Так что, у него из-за этой «пятнашки» разрыв сердца случился, что ли?!
– Почему? Сидит в шизняке, как миленький.
– Как – сидит? Он же умер!
33 Выкупить – разоблачить.
34 Макли – темные дела.
У Мусина от неожиданности отвисла челюсть:
– Ни хуя себе…
– Ты что матюкаешься! Не видишь – здесь женщины!
– Я извиняюсь… Ну вы ж поймите, гражданин начальник: три дня назад видел человека живым, и вдруг – на ногу бирку 37 …
В углу на стуле кто-то ойкнул. Замполит повернулся к мамаше. Та побледнела и готова была хлопнуться в обморок.
– Как же так? – растерянно вопросила дрожащим голосом сестрица Любаня. – Как же вы его видели три дня назад живым, когда он два месяца уж мертвый?
37 Надеть бирку на ногу – констатировать смерть. Умершему арестанту надевается на ногу бирка с именем и фамилией.
– Какие там два месяца? Я ж говорю: в среду еще был живее всех живых.
– Мусин, ты эти свои приколы брось! – вскипел майор. – У людей такое горе, а ты на юмор припал! Смотри, сейчас отсюда потопаешь прямо в БУР!
– Как же живой? – не унималась Любаня. – У нас и справка о смерти есть, и фотография с похорон.
Замполит насторожился.
– Что
За двадцать три года, отданные разным зонам в разных концах необъятной России, Игорь Тихонович Ширко ни разу пока не сталкивался со случаем, чтобы похороны зэка удостаивались чести быть запечатленными на фотопленку. Разве что в Перми, на лесоповале, когда через четыре месяца после побега особо опасного рецидивиста Жоры Крокодила в лесу нашли окоченевший труп, криминалисты щелкнули несколько раз место происшествия вместе с дубарем 38 . Но родителям эти веселые снимочки отослать не додумались.
38 Дубарь – здесь: труп; дать дубаря – умереть. Чаще – на северном жаргоне; на Юге так говорят редко. Здесь слово «дубарь» чаще используется в устойчивом обороте «давать дубаря» – мерзнуть.
Сестра Андрюхи Лопаты, порывшись, протянула замполиту фотографию и аккуратно сложенный вчетверо листок. Они произвели на майора неизгладимое впечатление.
– Ни хуя себе… – тихо сказал майор.
За его спиной незаметно возник старшина Мусин. Взглянув на фотку, он весело хрюкнул:
– Ёханый бабай 39 ! Картина Репина…
В очередной раз глубоко вздохнув, Ширко отхлебнул дегтя, откинулся в кресло и произнес могильным голосом:
– Ну – будем воскрешать?
39 Ёханый бабай – искаженн. татарск. ругательство «е ханэ бабай» (конец тебе, дедушка). Распространено в уголовно-арестантской и простонародной среде.
Дальше события развивались с калейдоскопической быстротой. Встреча обалдевшего Лопаты с маманей и сестрицей, вопли и горькие причитания, громовые речи майора Ширко, разоблачение интеллектуальной троицы, общее собрание зэков, где каждое слово со сцены (на которой понуро торчали «виновники торжества») тонуло в хохоте арестантской публики…
Но что же всё-таки произошло? И что это за таинственная фотография, ошеломившая бедного майора? Чтобы ответить на эти вопросы, перенесемся назад, в тот день, когда «заговорщики» принялись за осуществление своего плана.
Со справкой о смерти все получилось удачно. Бланк нарисовал один талантливый «чернушник» 40 : что ему какая-то «справила», когда он «баксы» на тетрадном листке цветными карандашами так изображает – хоть в обменный пункт беги! Он же и печать поставил, и подпись начальника колонии. Мужик так разошелся, что хотел сварганить заодно справку из морга и свидетельство о кремации – за те же деньги… Но приятели решили, что это будет чересчур.
Текст сочинил Миша, долго припоминая документальные штрихи своей богатой криминальной биографии – «сим удостоверяем», «сообщаем вам», «спешим уведомить» и «доводим до вашего сведения». Получилось убедительно, особенно фраза о том, что «согласно Правилам внутреннего распорядка, тело не может быть выдано родственникам и будет захоронено безымянно».
40 Чернушник – осужденный, умеющий прекрасно делать всевозможные поделки и сувениры («чернуху») и этим зарабатывающий себе в зоне на жизнь.
– Добавь, что после Лопаты не осталось личных вещей, – посоветовал штукатур Арменчик. – А то за личными вещами они могут за сто верст припереться.
Про личные вещи Миша тут же добавил. Но самое главное фотограф приготовил напоследок.
– Маманю надо пожалеть, – сказал сердобольный Миша. – Мать для жулика – это святое. Оставим старушке память о беспутном шалопае. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз прочитать…
Ашкенази решил послать за Уральский хребет фотографию с похорон Андрюхи. Для наглядности. Причем на фотке должны быть запечатлены не только какие-то голимые арестанты, но и высокое начальство.