Избранное
Шрифт:
Затем мы услышали, как что-то шлепнулось о землю. Шейх Усфур лежал в своих лохмотьях на земле. Гафиры подбежали к нему, подняли и снова посадили на осла. Он уселся, отряхнул с себя пыль и закончил куплет:
…Покроют весь феддан собой.Мамур и мой помощник весело рассмеялись. Затем мамур стал отчитывать полоумного старика: «Будь осторожен! Прошло всего два года, как твою подругу унес ветер».
А я все думал о
Наш караван остановился у широкого полноводного канала. Через него был перекинут ствол пальмы, шириной не более полуметра. Подошел гафир, чтобы провести моего коня по бревну через канал. Я испуганно закричал:
— Эй ты, сумасшедший! Да разве можно здесь проехать верхом?
Лицо гафира выразило удивление.
— Раньше вы здесь проезжали на этом коне даже ночью, бек.
Я с опаской посмотрел на бревно.
— Я переехал по этому бревну, да еще ночью? Верхом? Не может этого быть!
— Мост широкий, бек, а лошадь — умное животное.
Я не хотел больше слушать гафира. Если, по его мнению, «мост» достаточно широк, то он безусловно сумеет попасть в рай даже верхом на верблюде [72] ! А об уме коня легко говорить, когда не сидишь на нем сам. Зачем мне ехать через канал верхом? Я спрыгнул с коня и зашагал по бревну, опираясь на свою трость.
72
Согласно верованию мусульман, дорога, ведущая в рай, очень узка, как лезвие меча.
12 октября…
Когда мы вернулись в город, пора было начинать заседание. Наша машина подъехала к зданию суда, входную дверь, словно мухи, облепили крестьяне. Мой помощник проспал как убитый всю дорогу. Впрочем, я не собирался брать его с собой на заседание. Он вконец измотался на следствии и вряд ли мог быть мне чем-либо полезен. Юноша еще не привык работать весь день после бессонной ночи. Хватит с него и этой «прелестной» ночки! На первых порах его следует пожалеть. Поэтому я велел шоферу доставить помощника домой. Попрощавшись с мамуром, я вышел из машины и смело двинулся к входу, прокладывая себе дорогу в густой толпе мужчин, женщин и детей. Войдя в комнату для совещания, я увидел ожидавшего меня судью и пришел в отчаяние.
Дело в том, что в нашем суде работают посменно двое судей. Один из них живет в Каире и приезжает оттуда с первым поездом только в дни заседаний. Он всегда торопится рассмотреть дела, чтобы поспеть на одиннадцатичасовой поезд в Каир. И как бы сложны ни были эти дела, сколько бы их ни было, судья никогда не опаздывает на этот поезд. Второй же судья просто одержимый: живет он с семьей в маркезе, дела рассматривает медленно, то ли боясь ошибиться, то ли желая развеять провинциальную скуку и убить время. Ведь ему не надо спешить на поезд! С раннего утра восседает он за судейским столом, словно прирастает к нему, и расстается с ним только под вечер. А иногда он трудится даже вечером. Судебные заседания с ним причиняют мне жестокие страдания: ведь это же настоящая каторга — неподвижно просиживать здесь целые дни, словно прикованный. А цепь мне заменяет моя судейская зелено-красная перевязь.
Итак, увидев судью, я был потрясен: от этого человека нечего ждать пощады даже после бессонной ночи. А я-то считал, что сегодня очередь судьи, который всегда торопится.
Войдя в зал заседаний, я прежде всего просмотрел список дел: увы, сегодня нам предстояло рассмотреть семьдесят правонарушений и сорок проступков. Слава Аллаху, вполне достаточно, чтобы просидеть с таким судьей целый день! У местного судьи всегда больше дел, чем у каирского гастролера, и по самой простой причине: за нарушение он назначает штраф не больше двадцати пиастров, тогда как другой судья — пятьдесят. Зная об этом, нарушители и обвиняемые только и думают, как бы избавиться от любителя больших штрафов и попасть к тому, который обходится дешевле. Судья часто выражает недовольство и жалуется, что с каждым днем у него становится все больше работы. Он не понимает, в чем тут дело, а я усмехаюсь про себя: «Повысь штрафы, и тебе сразу станет легче».
Пристав Кызман-эфенди начал вызывать обвиняемых по списку, который держал в руке. Наш пристав пожилой мужчина с седой головой и усами, его манеры и фигура достойны председателя верховного суда. При вызове обвиняемых он всегда приосанивается и, обращаясь к привратнику, говорит тоном, не допускающим возражения. Привратник повторяет имя вызываемого гнусавым голосом, растягивая слова, как это делают уличные продавцы. Заметив это, судья однажды сказал ему:
— Шаабан, ты вызываешь на суд нарушителей и преступников или предлагаешь покупателям картофель и свежие финики?
На что привратник тут же ответил:
— Преступления, нарушения или свежие финики — все одно хлеб наш насущный.
Перед судьей, утопающим в бумагах, предстал первый нарушитель. Судья поднял голову, водрузил на нос свои массивные очки и сказал ему:
— Ты нарушил правила, зарезав барана не на бойне.
— Господин судья, баран… да, мы зарезали его, не взыщите… зарезали в радостный вечер после обрезания сына… пошли Аллах и вам того же…
— Штраф двадцать пиастров! Следующий…
Пристав все вызывал и вызывал людей. Дела следовали одно за другим и были похожи, как близнецы. Я предоставил судье творить суд, а сам принялся разглядывать крестьян, набившихся в зале заседания… Они заняли все скамейки, заполнили проходы, расположились на полу, сидя на корточках, и покорно смотрели на судью, выносившего приговоры. Ну прямо стадо перед своим пастухом!
Скоро судье наскучило однообразие нарушений, и он воскликнул:
— Объясните мне, в чем дело! Одни бараны, зарезанные не на бойне! — И через очки, вздрагивающие на кончике носа, он уставился на людей маленькими, как горошины, глазками.
Никто, да и он сам, не понял, как оскорбительно прозвучали его слова.
Пристав продолжал вызывать. Характер правонарушений несколько изменился. Пошли дела иного сорта. Судья сказал следующему нарушителю:
— Ты обвиняешься в том, что стирал свою одежду в канале.
— Ваше превосходительство господин судья, пошли Аллах вам повышение по службе! Неужели вы оштрафуете меня за стирку собственной одежды?
— За то, что ты стирал ее в канале.
— Да где же мне ее стирать?