Избранное
Шрифт:
— Выпей малость. Ни о чем не думай. Выпьешь и заснешь.
Водка была крепкая и отдавала луком — по всему телу разлилась теплота.
Старик тоже отхлебнул из бутылки.
— Я родился при австрийцах, во времена Франца — Иосифа, в восемьдесят четвертом году.
Он рассказал, что служил солдатом в Боснии, потом был демобилизован и женился. В четырнадцатом году началась война, и его взяли в императорские егеря. Во время брусиловского прорыва в Волынии в шестнадцатом году он попал в плен к русским, и его увезли аж за Урал, в Сибирь. Потом вспыхнула революция, красные сражались с белыми, а он, стараясь уцелеть, скитался по необъятным землям России. Добрался он и до пустыни,
Крестьянин сказал, что он русский солдат, австрийцы в Галиции взяли его в пятнадцатом году и он вместе с другими военнопленными строил в ближнем тылу, в Доломитовых горах, железную дорогу. Когда кончилась война, он, мол, вернулся домой, но никого из родни не нашел, и вот забрел в их селение, где, по рассказам, очень нужны землепашцы. Тут он прожил зиму, кажется, это был двадцать седьмой год. Пришла весна, а он так никуда и не уехал.
Капрал слушал его негромкий рассказ, но водка все сильнее дурманила голову. Ему хотелось вытянуться и заснуть. «Как хорошо было бы проснуться уже весной», — подумал он. Потом спросил у старика:
— Где вы родились, тогда, при австрийцах?
— В Трентино. Я из Джудикарии.
— А как место называется?
Старик назвал родное селение так, как его называли прежде, в старые времена, и капрал, когда услышал, вздрогнул, словно его ударило электрическим током. Он с трудом поднялся с лежанки и сел на лавку. Рукой привлек к себе и усадил рядом старика, стоявшего перед ним.
— Рассказывайте, рассказывайте.
Старуха неподвижно и отрешенно сидела под иконами, молодая женщина улеглась рядом с детьми, двое солдат спали. Альпийский стрелок постанывал во сне и перебирал ногами, словно еще брел по снегу.
— Рассказывайте, — повторил капрал. — Ведь я тоже там родился.
Старик, сидя рядом, неторопливо набивал трубку мелко нарезанным табаком. Возможно, ему не хотелось больше говорить; пожалуй, он и без того слишком много рассказал этому солдату из итальянской армии, забредшему зимним вечером в его дом. То были дела давно минувших дней. С той поры прошло уже тридцать лет, а может, и все триста. Воспоминания, которые время, казалось, погребло навсегда, ожили, стали яркими, зримыми. Прошлое вернулось, стоило ему только вспомнить название селения и услышать родной диалект, на котором он даже думать перестал, не то что говорить. С той самой весны тысяча девятьсот двадцать восьмого, когда он решил превратиться в русского солдата, возвратившегося из плена в Трентино.
Как там сейчас? Он вспомнил резкие очертания гор на фоне ясного неба, скалы, леса, пастбища, луга, а внизу, в долине — озеро, окруженное ледниками, где он мальчишкой вместе с отцом охотился на серн. Водились в тех местах и медведи. Отец даже убил одного, который спустился вниз, вытоптал посевы овса и разорил пасеку. Отец ждал его в засаде пять ночей. Ему самому тогда было лет девять, и он все пять ночей упрямо боролся в своей постели со сном, чтобы не пропустить выстрел и рев раненого медведя. Вспомнились ему и друзья по школе и по играм: класс со стоявшими в три ряда партами, изразцовая печь, чернила, замерзавшие в чернильницах, географическая карта Австро — Венгерской империи, портрет Франца — Иосифа, суровый учитель с указкой в руке, обучавший их чистописанию, катехизису, арифметике, объяснявший, что такое гласные и согласные.
— А учитель Андреа еще жив? — внезапно спросил он.
— Жив, —
— А дон Бортоло?
— Нет, он умер в самом начале войны. На его похороны собралась вся долина.
Дон Бортоло, учитель Андреа, родное селение. Старик держал в руке потухшую трубку, уставившись взглядом в стеклянное окно напротив, в которое ветер швырял хлопья снега. Ветер стал еще неистовее, он словно силился сорвать с избы крышу. Старик хотел спросить еще и о жене, которую оставил в селении, о родичах. Но какое он имеет на это право?
Капрал молчал, тоже погрузившись в воспоминания. Но все же ему хотелось узнать побольше о своем односельчанине, которого, как и его самого, занесло войной в этот уголок земли, где они и встретились.
— А вы сами кто будете? — спросил он.
Старик ничего не ответил, не хотел, видно, говорить. Он встал, вынул из печи головешку и раскурил трубку. Снова разжег в печи огонь и сел на лавку.
— Знаешь Маттео Барроса? — сказал он наконец.
— Маттео? Тележного мастера из Ривы! Да он же мой крестный!
— А Бетту Дель Мазо знаешь?
— У Бетты крестным был Маттио. Она мать Тони, вон того, что спит у печи.
Старик взял бутылку, отхлебнул из горлышка. Он глубоко вздохнул, протянул бутылку капралу, и тот покорно отпил глоток.
— Послушай парень, а ты чей будешь?
— Марко Лонги. Моя мама — Маргерита Дель Мазо. Моего отца звали Пьеро, он погиб в войну четырнадцатого года, как раз когда я родился.
Старик поднялся, подошел к двери, открыл ее, чтобы посмотреть, не унялась ли метель, но сразу же захлопнул, едва устояв под порывом ветра. Потом подошел к окну, обернулся и поглядел на жену, сгорбившуюся под иконами, на молодую женщину и малышей на полатях и вернулся к Марко Лонги. Впился в него взглядом. Его руки и рыжеватая бородка дрожали.
— Твоя мать, — хриплым голосом сказал он, — твоя мать родила тебя, когда я был на фронте. Она мне написала об этом в марте шестнадцатого. Да, я помню, ты родился в марте шестнадцатого. Я тогда был в Волынии. Я, Марко, твой отец.
Выговорив все это, старик сел напротив на лавке, у самого окна, и обхватил голову руками. Он не знал, что еще сказать сыну.
Марко смотрел на него, а в дымоходе по–прежнему завывал ветер, и метель все силилась сорвать с избы крышу. Мать работала как каторжная, чтобы поднять и поставить на ноги детей, — в поле, в лесу, в господских домах Тренто. Много лет спустя с помощью итальянского правительства она выхлопотала себе пенсию из Вены. А его отца вначале числили в списках пропавших без вести, а потом — погибших на войне. Между тем вот он перед ним, в российской избе! Старуха зашевелилась в углу и что–то сказала мужу. Старик тихо ей ответил, и она тоже взобралась на полати и улеглась спать. Марко неподвижно сидел на лавке и смотрел на спящих товарищей. Старик поднялся и, повернувшись к нему спиной, глядел сквозь стекло во тьму, туда, где бушевала метель. Потом подошел и сел на лавку рядом с Марко. Не глядя на него, спросил:
— А твоя мать? Ида? Виджилио?
— Живут себе потихоньку. Виджилио — лесной сторож. У Иды семья, у Виджилио тоже. А мать, бедная женщина, ждет меня не дождется.
— Послушай. Понимаешь, я не мог поступить иначе. Я устал идти и идти. Сколько лет я шел и шел, а все мои товарищи тем временем поумирали. Слишком много страшного я перевидел. И вот тут наконец нашел покой и работу. Потом я сошелся с этой женщиной, и она родила мне троих детей.
Марко молчал, слушал рассказ старика и чутким ухом ловил завывание ветра на крыше. Затем медленно поднял руку и крепко обхватил отца за плечо. Старик вздрогнул.