Избранное
Шрифт:
Без сомнения, излишек белка тут же дал себя знать в разговоре и, по всей вероятности, вовсю разыгрался к тому моменту, когда фрау Абель заговорила о том, что она сумела написать в последнее время. Она не знала, удалось ли ей написанное, отчего у нее появилось чувство беспокойства и неудовлетворенности.
Казалось, бобы в желудке хитроватого, подчас совершенно непроницаемого Бебеля только и ждали признания фрау Абель. Разница между ним и фрау Абель, подхватил он, как раз в том и заключается, что он точно знает, годна ли хоть строчка из написанного им в последнее время — нет, ни строчки не годится.
По этому поводу долговязый
Разговор в том же духе набирал силу. Бебель пришел к выводу — и не последнюю роль сыграли в этом поглощенные бобы, — что многое, а может даже и все, уже написано и что сочинять по образцам легко, а оторваться от них ой как трудно. Фрау Абель, чья ироническая улыбка обычно не сулила ничего хорошего, кивала ему ободряюще. Они казались друг другу единомышленниками, хотя их единодушие возникло исключительно из-за совместно съеденных бобов.
Маленькая фрау Бебель, внешностью и жестами походившая на преждевременно созревшую школьницу, в качестве профилактического средства от бобов пользовалась водкой. В возникающих паузах она опрокидывала рюмочку за рюмочкой и, казалось, ждала, как далеко бобы заведут ее мужа на пути отступления.
Усатый Абель пытался ослабить действие съеденных бобов, стакан за стаканом глотая лимонад и разбавляя тем самым концентрированный белок. Говорил он мало и поглядывал все время испытующе, но незаметно для окружающих, то на Бебеля, то на свою супругу; и думал: каждый человек — неповторимая индивидуальность, он должен суметь найти свою позицию, свою собственную позицию, заняв которую покажет, каким видит мир он, и только он. Чтобы вопреки признанным авторитетам утвердиться на своей позиции, на своей точке зрения, потребуется мужество, думалось ему, и мужество немалое.
Фрау Бебель выпила еще рюмочку, глаза у нее заблестели. Бебель, ее муж, несмотря на все свои привычки и правила, вел речь о ландшафте своего внутреннего я и его непреодолимых горных вершинах. В данную минуту он утверждал, что это еще вопрос, очень большой вопрос, напечатают ли произведение, автор которого руководствовался только собственными взглядами.
Тем самым он заставил и лохматого Абеля поддаться воздействию отменного бобового ужина. По опыту Абель знал, что любому убежденному в своей исключительности писателю нужно запастись терпением, чтобы выдержать борьбу за торжество своего произведения над устоявшимися понятиями и общепринятыми взглядами. Под влиянием избыточной дозы белка эта борьба показалась ему столь тяжкой, что он усомнился, выдержит ли ее в третий, в четвертый раз, и он закричал, или бобы в нем закричали: «Нам остается только повеситься!» Потом он повторил свою фразу, но уже в форме вопроса: «И как только мы еще не повесились?»
Оцепенение, молчание, возможно, даже отрезвление. Только глаза маленькой фрау Бебель блестели при взгляде на мужа совершенно недвусмысленно. Вне всякого сомнения, ей хотелось с ним в постель,
Двое мужчин в одной телеге
Перевод В. Малахова
Суета не проходит, а выгода уходит, и когда торговля лошадьми потеряла всякий смысл, заядлый лошадник Харткин на нажитые деньги купил плодовый сад. Работать под деревьями он еще мог, но когда стокилограммовая туша Харткина устремлялась к спелым вишням, ветки и ступеньки садовых лестниц так и трещали, и он предоставил сбор плодов своей более легкой жене.
Сам Харткин возился с двумя-тремя лошадьми, коих в воскресные дни по старой привычке продавал, чтобы купить новых. Когда он чуял запах лошади, его так и тянуло за ней, он должен был ее увидеть и склонить ее хозяина к продаже или обмену.
Прекрасные лошадки прошли через руки Харткина: красно-пегие лошади бельгийской породы с маленькими холмиками двух половинок крутого зада, сухоногие рысаки, скаковые лошади, высекавшие искры копытами, лошади в голубых яблоках, белые, как стиральный порошок, и чистокровные кобылы со скользящей походкой газели и взглядом арабских женщин.
Харткин был доволен своей жизнью под плодовыми деревьями, но жизнь не считалась с довольством неисправимого лошадника, она мчалась дальше, дальше — к неизвестным целям.
Весной умерла жена Харткина, самая низкооплачиваемая садовая работница, и на него свалились все заботы; он продал двух лошадей, а сад предложил своим детям.
Один сын у него был учителем, второй — инженером, дочери жили с мужьями в городе. Все отказались: они не желают, как первобытные люди, лазить по деревьям.
Харткин вступил в садоводческий кооператив. В конюшне у него стояла еще одна лошадь, кобыла пони, которую он оставил у себя, потому что за эти годы она принесла ему пятерых жеребят. Пони, низкорослая кобылка белой масти, могла пройти под вытянутой рукой Харткина и у нее был короткий цокающий шаг. В кооперативе лошадь не требовалась. Любовь Харткина к лошадям становилась нерентабельной.
Прошло, прошло прекрасное время лошадей! Прощай, позвякивание цепей и стук копыт в конюшне! Харткин, вздыхая, послал объявление в садоводческую газету. Продается белый пони самых чистых кровей.
Воскресное утро, утро майского дня. За домом Харткина соперничали между собой бело-розовая кипень и аромат цветущего сада. Жужжание шестиногих опылителей заглушало удары колокола с колокольни, отбивавшие 10 часов. Тощий человек, ростом без малого два метра, вошел во двор Харткина. Фамилия его была Хаубенрайсер, он был из-под Мекленбурга и, казалось, принадлежал к некой секте людей, обедающих стоя. Прежде чем что-то сказать, он вытянул верхнюю губу, как будто собирался проиграть свои слова на губной гармошке-пикколо, сдержанно поздоровался, заговорил о погоде, об опозданиях поездов и огляделся: «Не здесь ли давали объявление о продаже лошади?» Да, здесь давали объявление о продаже лошади. Харткин вошел в раж и приврал, что Хаубенрайсер уже десятый покупатель. Он хотел было провести чужака в конюшню, но тот вытянул верхнюю губу: он хочет увидеть лошадь в упряжке.