Избранное
Шрифт:
Пытаясь потверже определить на соломе руку, что была под щекой, Котельников лениво улыбнулся, глянул на исходившего паром, красного как рак Филипповича, который, ткнувшись в солому лицом, пластался рядом.
— Так он тебе что — Прокопенко? Выговором грозил, говоришь?
Филиппович, повернувшись, сперва только замедленно подмигнул ему, словно просил обождать, когда он чуть-чуть отойдет, потом, поставив косой подбородок на сложенные одна на одну крупные пятерни, слегка боднул воздух фетровой шапочкой.
— Н-ну!.. Он же как? Одного вроде за браконьерство наказывал, заставлял работать на себя,
Все опиравшийся на ладонь Котельников еле раздвинул челюсти:
— Пр-ропан-бутан!
Филиппович разомкнул веки, приоткрыл плывущие по-куриному глаза:
— Что, что?
— У нас его так...
— Окрестили?
— Пропан-бутан.
— А вообще, хоть он и с норовом, люди на него не обижались. Потому что, Андреич, село любил. Его ведь мало знать — еще и любить надо. А он и сейчас не забывает.
— Наведывается?
— Нет, не о том... В райисполкоме как-то недавно разговор слышал. Другому оно зачем бы? Тем более ушел с такою обидой. А он пообещал купить две, три ли картофелекопалки — добился... Теперь с копнителями грозится помочь, достану, говорит, силосорезок...
«Вот тебе и Пропан-бутан! — тихонечко смеялся Котельников. — Это во что же он, интересно, нашу базу механизации превратит, дай ему волю?..»
— Еще полежим? Или начинаешь уже — во вкус? Уже тянет?
На этот раз Котельников сперва посидел внизу, подождал, пока хорошенько отходит себя легший на спину, ноги к потолку задравший Филиппович, а потом, когда пару чуть поубавилось, на полке опять растянулся он... Теперь Филиппович не стал помахивать веником, а раз и другой мягко провел им по спине, по ногам. Котельникова, и от затылка до пят вся кожа, вся плоть его чутко отозвалась ожиданием новой радости.
— Потерпи!
Загривок ему обжег один веник, тут же на него опустился второй, а потом, перехватив руку, Филиппович сильно припечатал сверху ладонью, поигрывая рукой, надавил, и все, что было Котельниковым, опять стало растворяться, исчезать, превращаясь в одно сплошное ощущение знойного, бегущего по жилам тепла... Ощущение это возникало то у одного плеча, то у другого, потом прожигать его всего целиком начало между лопатками, на пояснице и ниже нее, потом на связках под коленями, на икрах, на сухожилиях щиколоток.
— Пятки, Андреич, вверх!
Он согнул ноги, и тот, махнув веником, откуда-то сверху, из-под самого потолка, захватил жару и хлестко ударил им по ступням, накрыл их жгущей листвой, навалился на них, словно запечатывая наконец все то тепло, которое вошло в Котельникова до этого.
Затем он перевернулся на спину, и когда таким же манером оба веника прошлись по нему еще спереди, когда он лежал уже совсем обессилевший, погруженный в легкое, полудремотное забытье, из которого его ненадолго выводил только этот вспыхивающий на теле, долго не затухающий жар, Филиппович опять поймал под потолком какого-то особенного, густого тепла, тихонько пришлепнул вениками по щекам, соединил их,
Из бани он вышел, пошатываясь, его уже повело над соломой, когда егерь около подмышки твердо взял его под руку, повел дальше, щелкнул на стенке выключателем, толкнул дверь, и оба они очутились в прохладной, прокаленной легким морозцем темноте...
Обжигая ступни, Котельников вслед за Филипповичем пошел по слабо натоптанной тропинке, свернул на целину и, глядя, как падает, раскинув руки, хозяин, присел на корточки и неловко повалился на бок.
Снег был мягкий и тихий. Котельникова лизнуло острым холодком, и, перекатываясь на спину, он ощутил почти мгновенный возврат сознания, сделавшего четкими и краски, и запахи, и звуки. Иглились, неслышно сияли в густеющей сини крохотные, будто еще подслеповатые звезды, пахло талой водой, горячим и чистым телом, доносило издалека хриплый собачий лай, и каждая эта подробность окружающего мира казалась Котельникову отчего-то сейчас особенно дорогой и значительной. Он снова лег на живот, захватывая и подгребая под себя пухово-легкий снег, и снова, ощущая в себе приближение чего-то, похожего на легкий озноб, перекатился на спину и замер на миг, глядя, как падает звезда...
«Приникаю, — подумал, — к земле... Знать бы: неужели только затем, чтобы набраться сил застраивать ее дальше?..»
Он еще усаживался на полке, когда Филиппович поддал парку, плотная волна хлебного тепла снова накатила, окутала, особенно приятная после холода, после острого морозца. Тело опять было легким и послушным, все словно только начиналось, но ко всем уже знакомым Котельникову ощущениям теперь прибавилось еще одно: жадное ожидание блаженства...
Крылья носа снизу опять горячо пощипывало, но он не раскрыл рта, все не мог оторваться от запахов, — хотелось и поточней определить их, и запомнить, и надышаться впрок. Глядя на Филипповича, севшего рядом, Котельников только покачал головой, и тот, видно, понял по глазам, потому что, улыбаясь широким лицом, припомнил:
— Младший сынишка, когда маленький... Читаешь ему сказку, а он: что такое — русским духом запахло? Что это такое — русский дух? А как же, говорю. А разве не знаешь? А банька березовая — это тебе и есть!
Котельников, тоже улыбаясь, кивнул понимающе, а Филиппович наклонился поближе:
— Я давно хотел... Колокольчики старинные. Зачем ты их?
— Как бы тебе... — Начавши, Котельников чуток помолчал. — На Авдеевской когда-нибудь был?
— Да как-то ездил, дочке пальто хотели купить...
— Ну, тогда представляешь. Все новое. Будь они неладны, эти коробки. Возраст всему, что кругом, — десять лет. Чему-то чуть побольше, чему поменьше, но так, в среднем... И поселок, и сам завод. Все это на голом пятачке, все на твоих глазах выросло. Другой раз покажется, что до этого вокруг ничего и не было... Ни старой крепости в Сталегорске, что казаки еще при Екатерине построили...
Он опять замолчал. Филиппович попробовал подсказать:
— Вроде того — корень ищешь?
— Пожалуй, так!