Избранное
Шрифт:
Матюша горбился, все ниже клонил голову, выставляя против ветра вылинявший верх старого треуха, скрюченными пальцами вытирал слезы, и, когда сбоку уже потянулся пустынный галечник с первыми ткнувшимися в него лодками, он круто повернул к правому берегу, к тому пригорку, на котором стоял знаменитый «Голубой Дунай». Преданно глядя на Котельникова, разом растянул толстые и длинные свои губы, нарочно выкатил глаза и головой качнул: и не хотел бы, да надо — вот, мол, какое дело!
Они пристали между двумя новенькими, заваленными рыбацкой амуницией, уставленными деревянными бочонками да
— Дядь Матюш, может, я сбегаю? — пожалел Котельников.
Но тот, обернувшись, глянул на него так, что ясно было и без слов: тут просто никак нельзя человеку не отметиться самому!
Около ларька, рассыпавшись по обе стороны от окошка, стояли человек шесть или семь в охотничьем, с ножами на поясе. Кто держал в руке, готовясь выпить, стакан, кто уже морщился и нюхал огурец, кто покуривал, а в пустое это пространство между двумя группками, куда-то на холодную реку невидящим взглядом смотрела засунувшая обе руки в карманы белого халата, надетого поверх стеганки, пожилая продавщица.
Недалеко от ларька вокруг разложенного на куске полиэтиленовой пленки харюзка да белого эмалированного ведра с крупными, чуть не в кулак, груздями мостилась на толстых неошкуренных бревнах еще одна компания, но разговор там и тут шел общий: неторопливо спорили, сколько зайца взял на Глинке из-под фар городской судмедэксперт Куйко.
— За что, мужики, купил, за то продаю: девяносто семь.
— А тот, у кого ты купил, не брешет?
— А я вам говорю, сто одиннадцать.
— Если одному рубать — это на сколько хватит? Чуть не до конца жизни — с мясом!
— Заяц-то? Под поллитру одного не хватит...
— Да кто говорил-то, кто?
— Ну ясно, не сам же Куйко — шофер с его «газика»...
— Да он тут обнаглел, что не дорого возьмет — и сам скажет.
Котельников все переводил взгляд с одного на другого, а когда посмотрел на Матюшу, тот уже жадно втягивал сложенные воронкой губы, словно все еще продолжал всасывать, а на узком подоконнике перед окошком стоял пустой стакан.
— Ты б хоть закусил, дядь Матюша.
— Да надо ба.
— Ему бы надо закусить еще лет двадцать назад, а, Матюх?
Матюша обернулся на голос:
— О, и ты тут!
Хромал от одного к другому, здороваясь, — того ладонью по плечу, этого пальцем в живот. Около харюзка, где опять начали разливать, присел было, но Котельников, который, чтобы согреться, все поводил плечами, кивнул ему:
— Что, Матюш, может, поплыли, а то так и до вечера не доберемся.
Он поднял скрюченные свои пальцы:
— Счас, счас!
— Дак что, Матюх, это правда, что бабка Пряхина старика своего сожгла?
— А чё не правда — правда!
— Дак говорят люди, а как, как?
— Да так и сожгла. Шишковать
— Д-да, пошишковали...
«Ну, вот, — подумал Котельников, когда они шли с Матюшей к лодке. — И проблемы тебе, и новости... Хорошо, что хоть с собой он не взял!..»
Опять Котельников провожал глазами серый галечник с ткнувшимися в него разноцветными лодками, кучки людей около «Дуная», приземистые, за высоким забором, крытые дранкой орсовские склады, а там дальше, в сумрачной хмари, — изгороди, избы с витыми дымами, баньки на отлете, телевизионные антенны, стайки, стога...
Он еще обдергивал монтажную свою телогрейку, пытался подоткнуть под себя края, на ноги натягивал бабушкину, когда посреди широкого плеса, которое обступали с обеих сторон пылавшие золотом, несмотря на холод, осины, Матюша вдруг заглушил мотор.
— Слышь, Андреич? А потому и лавочка ему тут, судмедэксперту, потому и поблажка, что неправильно живем! — Матюша торопился, ему хотелось поговорить. — Сегодня жинку побил, а завтра сам развязал мешок с кулаками, — я правильно, Андреич?.. И в тайге друг дружку не жалеем. Как что, так за ружье. А если бы миром да ладом? Нужен ба он тут?
Котельников приподнялся, гармошку переложил на свое сиденье, а сам стал моститься поближе к Матюше.
— Ты не останавливай!.. Это чтоб слышно было.
Опять качнулись по сторонам в сырой хмари догорающие осинки.
— Ты сам сто одиннадцать зайцев съишь? — наклонялся к Котельникову Матюша. — Съишь? От то-то и оно. Я тоже не съем...
— Да ты, я вижу, вообще не ешь!
— А он съист! Понимаешь, Андреич, съист! Значит, кого-то кормит... В ком нуждается. Иначе бы разве стали его держать?
— Многовато вообще-то... Может, врут?
— Эх, Андреич!.. Половина правды!
И опять вдруг заглушил мотор.
— Ты чего? Слышно ведь!
— Садись на мое место. Ну, садись, садись...
— Да я ведь говорил, не умею.
— Ну, не переживай! Это, кто на реке, надо... Тальянку тогда мне дай.
Передавая гармошку, Котельников впервые к ней присмотрелся: потертые мехи, исцарапанные планки, медные пуговицы местами позеленели.
— Что ж не бережешь ее, дядь Матюша?
Тот не ответил, молча ладил гармошку на коленях, потом слегка приподнял острый подбородок, и лицо у него разом стало такое, словно решил Котельникову на что-то безысходно-горькое пожаловаться.
Как тонко уколола — хрипнула забыто гармошка:
А двадцать второго... июня! А ровно... в четыре часа! Киев бонбили!.. нам объявили!Голос у Матюши, несмотря на хрипотцу, был красивый, совсем не по его дураковатому облику, но не в красоте было дело, а в том, жила в этом голосе до сих пор не выплаканная жалость — та, что хватала за сердце тогда, после войны... Или пацанами они не понимали ее до конца, и кажется так только теперь — издалека?..