Избранное
Шрифт:
Но она спокойно спросила:
— Суд будет скоро?
— Вряд ли. Через месяц, а то и позже.
— Сережа, отпусти меня.
Рябинин глянул на сейф, но это явно сказал не он. Могло послышаться, могло показаться в полумраке после трудного голодного дня. Или это мог прошипеть на проспекте по асфальту протектор автобуса.
Она встала и склонилась к нему. Он увидел ее глаза у своих — вместо зрачков светились зеленые неоновые буквы.
— Сережа… Не сажай меня до суда… Пусть как суд решит. Это же у вас называется мера пресечения, чтобы
— Да ты что! — оттолкнул ее Рябинин, и она плюхнулась на стул. ^
Он встал и щелкнул выключателем. Лампы дневного света загудели, замигали и нехотя вспыхнули. Жмурясь, Рябинин взглянул на нее.
Согнувшись, как от удара в живот, сидела в кабинете женщина неопределенного возраста с осунувшимся зеленоватым лицом. Она похудела за день — он точно видел, что щеки осели и заметно повисли на скулах.
— Ты что, — уже мягче сказал Рябинин, — думаешь, это так просто? Взял арестовал, взял отпустил. У меня есть прокурор. Да и какие основания… Вот меня спросят, какие основания для освобождения? Что я скажу?
— Я утром принесу деньги и завтра же устроюсь на работу, — безжизненным голосом автоматически повторила она.
— Это невозможно. Вон прокурор ждет протокола допроса.
— Но ты же мне веришь, — обессиленно сказала она.
— Верю.
— Ты же давал партийное слово, — чуть окрепла она.
— Давал, — согласился Рябинин, но теперь сказал тише.
— Так в чем же ты мне веришь? Как пьяных чистила — веришь? Как воровала — веришь? А как я буду завязывать — не веришь? О чем же ты давал партийное слово?!
Рябинина вдруг захлестнула дикая злость. Она была тем сильней, чем меньше он понимал, на кого злобится. Его шаг, и без того неровный, совсем повел зигзагами, и он налетел на угол сейфа, ударившись коленом. Рябинин пнул его второй ногой, тихо выругался и захромал по кабинетику дальше, посматривая на железный шкаф. Теперь он знал, на кого злился, — на этот бессловесный железный сундук, который стоял здесь много лет. Он повидал на своем веку человеческих слез и бед. Пусть он стальной и неодушевленный, но каким же надо быть стальным, чтобы не одушевиться от людского горя.
— Э-э-эх! — вдруг крикнула Рукояткина и дальше начала не говорить, а выкрикивать все нарастающим, тонко дрожащим голосом, как приближающаяся электричка. — Раз в жизни! Поверила! Поговорила по душам! Всего раз в жизни поверила следователю! Кому?! Следователю! Раз в жизни!
— Да пойми ты! — Он рванулся к ней, — Невозможно это! Я с тобой весь день сижу… Я тебя уже чувствую. Ну а как другим тебя объясню?!
— Ах, какая я дура… Душу выворачивала…
— Лично я тебе верю! — крикнул Рябинин.
— Веришь, а сажаешь?! Да я…
Он не дал досказать — схватил ее за плечи и тряхнул так, что
— Маша, не проси невозможного. Я все для тебя сделаю. Деньгами помогу, передачи буду посылать, потом на работу устрою… Войди и ты в мое положение. Меня же выгонят.
Она кивнула головой. Она согласилась. Видимо, он двоился у нее в глазах, потому что слезы бежали неудержимо и уже обреченно.
— Есть у тебя просьбы? Любую выполню.
— Есть, — всхлипнула она.
— Говори, — он облегченно распрямился.
Рукояткина вытерла рукавом слезы, тоже выпрямилась на стуле и посмотрела на него своим гордым медленным взглядом, мгновенно отрешаясь от слез:
— Купи мне эскимо. За одиннадцать копеек.
— Заткнись! — рявкнул Рябинин и двумя прыжками оказался за столом.
Неточными пальцами вытащил он из папки заготовленное постановление на арест и остервенело порвал на мелкие клочки. Нашарив в ящике стола бланки, начал быстро писать, вспарывая пером бумагу. Потом швырнул две бумажки на край стола, к ней.
— Что это? — почему-то испугалась она.
— Постановление об избрании меры пресечения и подписка о невыезде.
Он встал и официальным голосом монотонно прочел:
— Гражданка Рукояткина Мария Гавриловна, вы обязуетесь проживать по вашему адресу, являться по первому вызову в органы следствия и суда и без разрешения последних никуда не выезжать.
— Отпускаешь… — прошептала она. — Отпускаешь?!
— Отпускаю, отпускаю, — буркнул он, тяжело вдавливаясь в стул.
Она схватила ручку, мигом подписала обе бумаги и впилась в него взглядом.
— А теперь что? — опять шепотом спросила она, будто они совершили преступление.
— Приходи завтра в десять, приноси деньги, оформим протоколом добровольной выдачи. И на работу. Если надо, то я позвоню на фабрику. Придешь? — вдруг вырвалось у него, как вырывается кашель или икота.
— Запомни: если не приду — значит, подохла.
— Тогда иди.
— Пойду.
— Иди.
— Пошла.
— Иди.
— Спасибо не говорю. Потом скажу. Я верная, как собака.
Рябинин выглянул в коридор, где томился милиционер. Тот сразу вскочил и, довольно разминая засидевшееся тело, пошел в кабинет. Рябинин удивился: почти за каждой дверью горел свет — значит, его товарищи ждали результатов допроса; ждали, сумеет ли он добиться признания.
— Можно забирать? — спросил сержант. — Ну, пойдем, милая, наверное, по камере соскучилась.
— Товарищ сержант, — сухим голосом сказал Рябинин, — я гражданку из-под стражи освобождаю.
— Как… освобождаете? — не понял сержант и почему-то стал по стойке «смирно».
— Освобождаю до суда на подписку о невыезде.
— А документы? — спросил милиционер.
Рябинин вытащил из сейфа бланк со штампом прокуратуры и быстро заполнил графы постановления об освобождении из КПЗ. Сержант повертел постановление, потоптался на месте и вдруг сказал: