Избранное
Шрифт:
— Росту? Ты погромче, сынок, я уж теперь не та. Какого росту?.. С Филимониху будет.
— С какую Филимониху?
— Дворничиха наша.
— Бабушка, я же не знаю вашу Филимониху! — крикнул Рябинин. — Скажите просто: маленькая, средняя, высокая?
— Откуда я знаю, сынок. Не мерила же.
Васина очки не сняла, и на Рябинина смотрели увеличенные стеклами огромные глаза. На молодую он давно бы разозлился, но старушки — народ особый.
— Ну, ладно, — сказал он. — Какие у нее волосы?
— Вот вроде твоих, такие же
Рябинин погладил свою макушку. Он уже чувствовал, что никакого словесного портрета ему не видать, как он сейчас не видел своих несуразных волос.
— Какие у нее глаза? — спросил он громко, словно теперь все ответы зависели только от зычности вопроса.
— Были у нее глаза, родный, были. Как же без глаз.
— Какие?! — крикнул Рябинин неожиданно тонким голосом, как болонка тявкнула: крик сорвался непроизвольно, но где-то на лету перехватился мыслью, что перед ним все-таки очень пожилой человек.
— Обыкновенные, щелочками.
— Какого цвета хоть?
— Да сейчас у них у всех одного цвета, сынок, — жуткого.
Придется обойтись без словесного портрета. Но тогда что остается, кроме голого факта, кроме состава преступления?..
— Узнаете ее? — на всякий случай спросил Рябинин.
— Что ты, милый… Себя-то не каждый день узнаю.
— Зачем же вы, Мария Владимировна, совершенно незнакомому человеку даете свой адрес и помогаете получить деньги?
Старушка нацелилась на него мудрыми глазами змеи и спросила:
— А ты б не помог?
— Помог бы, — вздохнул он и с тоской подумал, что у него зависает второй «глухарь» — два «глухаря» подряд. Это уже много.
***
Рябинину показалось, что Петельников подрос — ноги наверняка стали длиннее. Лицо как-то осело, будто подтаяло, и черные глаза, которые и раньше были слегка навыкате, теперь совсем оказались впереди. В одежде исчезла та легкая эстрадность, которой так славился инспектор. Он вяло курил, рассеянно сбрасывая пепел в корзинку.
— Ты мне не нравишься, — поморщился Рябинин.
— Я себе тоже, — усмехнулся Петельников.
— Как говорят японцы, ты потерял свое лицо.
Инспектор не ответил, упорно рассматривая улицу
через голову следователя. Рябинин знал, что Петельников человек беспокойный, но это уже походило на болезнь.
— Ничего я не потерял, — вдруг твердо сказал инспектор и добавил: — Кроме нее.
— Выходит, что она привела Курикина в чужую квартиру? — спросил Рябинин.
— Привела, — гмыкнул Петельников, придавливая сигарету, — Она вообще жила там целый месяц. Карпинская полгода в командировке. А эта…
Петельников рассеянно забегал взглядом но столу, подыскивая ей подходящее название. Но в его лексиконе такого названия не оказалось.
Не было таких слов и у Рябинина: то сложное чувство, которое он испытывал к таинственной незнакомке, одним словом не определишь.
— Ну, а как же соседи, дворники? — спросил он.
— Соседи… Они
Опять было просто, красиво и выгодно. Отдельная квартира, запасной выход на черную лестницу — делай, что хочешь, и в любой момент можно выйти через дверь за ковром, не оставив после себя ничего, кроме трех париков.
— А я ведь догадался, что это не ее квартира, — вдруг сообщил Рябинин.
— Почему?
— Когда ты не нашел фотографий, я уже заподозрил… А потом заглянул в шкаф. Вижу, одежда на высокую женщину, очень высокую.
— Чего ж не сказал? — подозрительно спросил Петельников.
— Не хотел отнимать у тебя надежду. А Карпинскую все равно надо было опросить. Вдруг ее знакомая.
Они помолчали, и Рябинин грустно добавил:
— Знаешь, Вадим, мы ее не поймаем.
— Почему? — насторожился инспектор.
— Боюсь, что мы с тобой глупее ее.
— Она просто хитрее, — буркнул Петельников.
— Не скажи… Это уже ум. Не с тем зарядом, но уже большие способности. Я бы сказал — криминальный талант.
Теперь его уже не радовал этот талант. После ресторанных историй Рябинин не сомневался, что ее поймают. Но сейчас ему хотелось, чтобы таланта у нее поубавилось.
— А у меня новое дело, — сообщил Рябинин, — и тоже пока глухо.
Он начал рассказывать. Петельников слушал внимательно, но не задал ни одного вопроса. Видимо, не осталось в его мозгу места для новых дел.
— Знакомые этой Кузнецовой обтяпали, — вяло отозвался инспектор.
— Надеюсь. Вот теперь надо установить всех ее знакомых, — тоже без всякой энергии заключил Рябинин.
Теперь они не шутили и не подкалывали друг друга. Время пикировок кончилось само собой. И сразу из их отношений, из совместной работы пропало что-то неизмеримое, как букет из вина. Но Рябинин был твердо убежден, что без чувства юмора не раскрываются «глухари».
Сначала он услышал шаги, потом ощутил запах духов, который несся впереди той, чьи это были шаги. В кабинет вошла Маша Гвоздикина в новом платье, удивительное платье, которому удавалось больше открыть, чем скрыть. Маша увидела Петельникова, и ее глаза зашлись в косовращении. Петельников давно нравился ей — это знала вся прокуратура и вся милиция, но, кажется, не знал Петельников. В руках Гвоздикина, как всегда, держала бумаги. Наверняка несла Рябинину, но сейчас забыла про них.
— Привет, Гвоздикина, — невыразительно кивнул инспектор, сделав ударение на первом слоге, хотя она не раз ему объясняла, что фамилия происходит не от гвоздя, а от гвоздики. — Как наука? — спросил он.
Маша училась на юридическом факультете.
— Спасибо, — щебетнула она. — Вот надо практику проходить. К вам нельзя?
Петельников обежал взглядом ее мягко-покатую фигуру, которую он мог представить где угодно, только не на оперативной работе.
— Куда — в уголовный розыск?