Избранное

Али Сабахаттин

Это душевное движение приятно волновало ее, рождало светлую признательность к тому, кто вызвал его. Ей было не так уж интересно, о чем будет говорить Омер, но не терпелось поскорее услышать, как он будет изливать свои чувства и мысли, когда ему ничто не будет мешать.

— Вы очень откровенны со мной, — сказала она. Омер не понял, что она имеет в виду. Но прежде чем он успел уточнить, Маджиде продолжила:

— Вы первый человек, который пожелал говорить со мною откровенно. И, кажется, вообще первый человек, пожелавший говорить со мной. Мне кажется, что ничего плохого вы не можете сказать. Так отчего же вы замолчали?

Омер перевел дух, как будто избежал великой опасности, и улыбнулся.

— Могу ли я сказать вам что-либо плохое? Разве это так уж плохо, если я скажу вам, что полюбил вас, полюбил без памяти, так, что готов умереть? Не пугайтесь, возможно, ваш слух не привык к таким словам. Но только слух. Вы можете не признаваться в этом себе, но вашей душе мои слова не чужды. Вот видите, вы не закричали, не убежали от меня. Ваше лицо не выражает презрения. Вы понимаете меня!

Видите мою душу до дна, до самых заветных тайников, и она не кажется вам чужой… Не так ли? Я не прошу ответа… Я лишь хочу, чтобы вы меня слушали. Я понимаю, как странно вам слышать подобные слова от человека, с которым вы лишь вчера познакомились и с которым проговорили не больше двух часов… Но внутренний голос нашептывает мне, что я поступаю правильно. Никогда в жизни и ни с кем я не был так откровенен. Не смел быть. Но вам я могу довериться спокойно, с закрытыми глазами. Говорю это, не боясь ни насмешек, ни возражений. Это доверие родилось во мне в тот самый миг, когда я впервые увидел вас на пароходе. Я уже говорил, что когда подошел к вам на пароходе, то даже не заметил сидевшую рядом тетушку Эмине. Увидев вас, я уже не видел больше ничего. Я не знал вас, но несмотря на это уверенно подошел к вам. Я намеревался заговорить с вами, но тут вмешалась тетушка. Обо всем этом не нужно даже рассказывать. Хочу только одного, мучительно пытаюсь высказать только одно: я люблю вас. Знаю, слова эти повторялись миллиарды раз со дня сотворения мира, но, скажите, разве они не так же свежи, как произнесенные впервые? Они свежи и совершенны, как ничто во вселенной. Эти слова всякий раз рождаются заново, и, едва родившись, они уже само совершенство. Я люблю вас… Не пытайтесь отвечать мне. Какое это все-таки счастье — иметь кому вверить себя целиком, со всеми своими желаниями, страстями, привычками. Я вижу, вы прекрасно меня понимаете. И убежден, не сможете остаться равнодушной. Никто не может проявить равнодушие к любящему. Перед лицом этого самого удивительного в мире явления никто не обладает свободой действий. Как не в силах мы отказаться от воздуха, которым дышим, от места, которое занимаем в пространстве, так нет у нас власти отвергать даруемую нам любовь. Я люблю вас… И как люблю, о, бог мой! Если вы сейчас отрежете мне руку, я не испытаю боли. Я не представляю себе силы, которая удержала бы меня, если бы я захотел сделать что-нибудь ради вас. Даже смерть надо мной отныне не властна. Посмотрите, мимо проходят люди, большинство из них оглядывается и смотрит на нас, вернее, на меня. Хотите, я кого-нибудь убью? И если этот человек узнает, что я посягаю на его жизнь во имя любви, руки его ослабнут и он ничему не будет противиться. Видите, вы потрясены не меньше моего. Наверняка подобное случается с вами впервые. Но скажите, разве что-то вам кажется непонятным? Разве все это не было вам известно давно? Только сейчас перед вами приподнялась какая-то завеса и открылись золотые россыпи вашей души. Я убежден: для вас, так же как и для меня, исчез весь окружающий мир. Вы идете и даже не замечаете этого разбитого тротуара, улицу, толпу, вы не ощущаете веса собственного тела. Смотрите, мы уже пришли к Беязиду… Как? Когда? Мы и этого не заметили. Время остановилось для нас и смиренно подчиняется нашим с вами чувствам. Дайте мне вашу руку. Пульс ваш бьется так же часто, как мой, может быть, даже быстрее. Ваша влажная рука жжет мне ладонь. Разве вы испытали бы хоть малейшее огорчение, если бы нас сейчас не стало? Мы не желаем расставаться с жизнью, потому что у нас много неосуществленных желаний. Но в этот миг ни одно желание не привязывает нас к земле. Наши души полны до краев. Ваша рука послушно лежит в моей ладони, и от этой вашей покорности можно лишиться рассудка. Вы дрожите, как листок на тонкой ветке. Я благодарен вам за то, что вы дали мне возможность пережить это мгновение. Я благодарен жизни, случаю, тем, кто произвел меня на свет, всему и всем. Мы уже у вашего дома. Я не зайду. До тех пор, пока не увижу вас снова, я постараюсь жить памятью об этих мгновениях. Я не знаю, что буду делать. Может быть, убегу за город и вместе с зарею вернусь сюда. А может быть, сяду и буду сидеть здесь у стены, дышать воздухом, который вас окружает. Идите домой и не говорите ни слова. Каждая минута, проведенная с вами, с головокружительной скоростью приближает меня к еще большему счастью. Я боюсь. Знаете ли, такое большое и полное счастье — это уже страшно! Я боюсь упасть сейчас, вот здесь. Боюсь, что все чувства, накопившиеся во мне, взорвутся и обратят меня в прах. До свидания. Завтра утром я приду проводить вас. До свидания!

Омер весь был покрыт испариной, как от приступа малярии. Он схватил руку Маджиде, поднес ее к губам, но опустил, так и не поцеловав. Глаза его смотрели в лицо Маджиде невидящим взглядом. Он постоял немного, потом неожиданно повернулся и быстро скрылся за углом.

Маджиде медленно поднялась по ступенькам и постучала. Она сказала Фатьме, что устала, сыта и сейчас же ляжет спать. В ее комнатке, выходившей окном на улицу, было темно. Надвигались сумерки, но уличные фонари еще не зажглись. Девушка положила ноты на стул и села на краешек узкой белой кровати, сжав голову ладонями.

Сердце все еще колотилось, в голове шумело. Маджиде пыталась овладеть собой и осмыслить все сказанное Омером. Но она не могла припомнить ни слова, видела только его самого, его растрепанные каштановые волосы, глаза, сверкавшие под очками, его красивый рот, слышала голос, овевавший душу, как резкий, но приятный ветер. Она видела, как Омер быстрыми шагами шел рядом с ней и говорил, говорил, редкими, скупыми и энергичными жестами окончательно подчиняя ее мысль ходу своих рассуждений. То, о чем он

говорил, пугало ее своей новизной. Никогда прежде ни о чем подобном она не задумывалась, но едва Омер начал говорить, как она с готовностью стала, разделять его чувства и мысли, и они уже не казались ей ни чуждыми, ни пугающими. Перед ней обнажилась новая сторона жизни, заманчивая и пьянящая. Но даже если бы этот юноша говорил заведомую неправду, если бы произносил слова, вовсе лишенные смысла, все равно ему удалось бы произвести на Маджиде неизгладимое впечатление, поскольку он излил свою душу так, словно выпустил кровь из вен. Началась новая пора. Отныне все пойдет по-другому.

— Что-то будет… Что-то будет… И что я могу поделать? — пробормотала Маджиде.

И тут же с удивлением призналась себе, что готова идти навстречу этому неизвестному будущему. Больше того, она желает его с чувством восторга и страха, похожим на ощущения всадника, скачущего во весь опор.

Она вдруг увидела, как жизнь ее, дотоле не имевшая цели, приобрела новый смысл. Просыпаясь по утрам, она не будет думать: «И этот день, как все. Зачем я проснулась, зачем прервался сон, в котором я находила забвение?» И, выйдя на улицу, она не будет вяло брести все равно куда.

Что за человек этот Омер? Она еще ничего не знает о нем, только вчера увидела и не успела составить никакого мнения.

Маджиде в который раз попыталась проникнуть в смысл сказанного Омером, но безуспешно. Перед ее мысленным взором стояло только возбужденное лицо юноши; она видела его рот с капельками пота над верхней губой, слышала какие-то слова, произносимые то робко, то властно, и не столько содержание речей, сколько интонация вызывали в ней то желание покориться, то щемящую жалость.

Не раздеваясь, прилегла она на постель и широко раскрытыми глазами уставилась в потолок. Но очень скоро сон сморил ее.

XI

Маджиде проснулась рано. Привела себя в порядок. Ей не терпелось тотчас выйти на улицу. На душе было беспокойно. После всего, пережитого вчера, остался только страх. Она не знала, какой окажется эта новая, такая заманчивая, неясная жизнь; и воля, до сих пор руководившая всеми ее поступками, снова заговорила в ней, понуждая принять какое-нибудь решение. Девушка хотела выйти из дому пораньше, чтобы избежать встречи с Омером, но не смогла: она ходила по комнате из угла в угол, время от времени украдкой посматривая в окно, потом спустилась вниз, поела, снова поднялась к себе и, наконец, дождавшись того времени, когда они накануне вышли из дому, выбежала на улицу.

Омера не было. Девушка быстро огляделась по сторонам и пошла по направлению к проспекту. Хотя она полагала, что Омер не придет, и даже хотела этого, тем не менее была глубоко огорчена. Она шла, насупив брови, и самые противоречивые чувства боролись в ее Душе.

«Тем лучше, — внушала она себе. — Я боюсь его, потому что не нахожу в себе сил не только возражать, но даже отвечать. Как много, как красиво он говорил!.. Я не должна была слушать его. Сначала я не понимала, что со мной. Я не оборвала его не потому, что соглашалась, а потому, что растерялась. Но я могла бы попросить его замолчать. Тогда он рассердился бы и ушел. У него был такой вид… такой вид, словно стоит невзначай обидеть его, как он тотчас же убежит… Но ведь я этого не хотела… Нехорошо, если человек, который идет рядом, вдруг обидится и убежит. К тому же он ничего предосудительного не сказал. Но что может быть опаснее сказанного им? Он сказал, что любит меня…»

Маджиде приостановилась и зажмурила глаза. Она безуспешно пыталась отогнать пугающие мысли, но они настойчиво возвращались к ней.

«Да, он сказал, что любит меня. А разве это стыдно — быть любимой? Кто меня любил до сих пор? Бедный папочка… Уже два месяца, как он умер, а я и не знала. Тетушка скрыла от меня известие о его смерти, наверное, заботясь обо мне… Но скорей всего ей просто хотелось избежать неприятных переживаний! Что теперь будет с мамой? Наверное, сестра взяла ее к себе. Возможно, мама сама написала, чтобы от меня скрыли эту весть до каникул… Бедная мамочка… Представляю, как она убивалась… Хорошо, что меня не было в Балыкесире. А не лучше ли было мне находиться там, последний раз поцеловать отца, утешить мать? Конечно… Но я подумала, хорошо, что меня там не было. Наверное, я плохая дочь? И в такой день я могла слушать его слова… Но до чего ж красиво он говорил!.. Какие красивые у него губы!»

Маджиде залилась краской. Размышляя, она снова зашагала по направлению к Беязиду. Она посмотрела на часы: было уже около девяти. «Сяду в трамвай», — . решила девушка и тут вспомнила, что позабыла взять ноты. «Возвратиться или пойти без них? Можно подумать, я и впрямь собираюсь заниматься!» — прошептала она со странной усмешкой.

Маджиде подняла голову, бросила взгляд по сторонам, и вдруг ее охватила дрожь, такая же, как накануне, во время объяснения с Омером. Она сжала губы, снова оглянулась, вся собралась в комок, будто приготовилась бежать, резко обернулась и протянула обе руки Омеру, который — она это сразу поняла — уже долгое время шел за ней следом. Мало-помалу волнение улеглось. Внутренняя борьба, которая происходила в ней, пока она оставалась одна, разом утихла, и вся она подпала под влияние юноши, безмолвно шагавшего рядом. Эта покорность, очень похожая на ощущение уверенности и успокоения, которое испытывают птенцы, попав под крыло матери, нисколько не задевала гордости Маджиде. Она только не могла взять в толк, почему ей так легко подчиняться постороннему человеку, когда она этого вовсе не желает. Тут же она задалась вопросом: а действительно ли не желает? И, словно отвечая на него, она быстро взяла Омера под руку. Он ответил ей коротким, благодарным взглядом и продолжал молча шагать рядом. Это окончательно ошеломило Маджиде.