Избранное
Шрифт:
Остальные свидетели, в том числе и те, что давали показания в участке, утверждали, будто они ничего не знают, в ту ночь все стреляли в воздух, и за этим грохотом невозможно определить, чья пуля попала в Али.
Защитник Шакира, Хами-бей, был дальним родственником Хильми-бея. Этот богатый человек, пользовавшийся среди своих коллег довольно странной репутацией, вел дел больше, чем все другие адвокаты города. Он обладал резким, громовым голосом, убедительной логикой и выигрывал почти все дела, за которые брался, но не пренебрегал при этом средствами, которые при всем желании нельзя было назвать чистыми. Он считал, что как на войне все дозволено, чтобы победить, так и на суде все средства хороши,
Судья не сомневался, что Али убит Шакиром. Собственно говоря, никто в этом не сомневался. Но более важные доводы — показания свидетелей, вещественные доказательства — говорили в пользу Шакира. Правда, все знали, что это подстроено, но… Что до каймакама Саляхаттина-бея, то он вовсе не занимался эти-м делом.
Каждый раз, когда отец Али кричал на суде:
— Я настаиваю на своем иске! Я требую крови за кровь! — у судьи сжималось сердце, но, решив, что он ничего не может поделать он только говорил:
— Положитесь на правосудие.
Всем обстоятельствам, подтверждавшим, что убийца Шакир, противостояло одно, более веское и доказательное, перед которым все обвинения не имели никакого значения. Это было заключение врача. Согласно этому заключению, пули, извлеченные из тела Али, сына Шерифа, были выпущены из пистолета крупного калибра.
Между тем в суд был представлен маленький браунинг, который, согласно протоколу, держал в руке Шакир, когда жандармерия прибыла на место происшествия.
Свидетели, которых опрашивали до появления на суде врачебного заключения, не смогли назвать системы пистолета, из которого Шакир стрелял. Шериф-ага убедил их потом изменить показания, и они заявили, что видели в руках Шакира большой тяжелый пистолет, но толку от этого было мало.
На все вопросы, которые задавали Шакиру относительно событий той ночи, он отвечал:
— Не знаю. Был пьян, ничего не помню.
— А раньше было у тебя что-нибудь с Али?
— С какой стати? Мы ведь приятели! Что между нами может быть?
— Люди видели, как ты стрелял в него.
— Ошибка. Я стрелял в воздух. — = Отвечая на вопросы судьи, он приподнимал бровь, кривил губы, и, лицо его принимало такое выражение, словно он хотел сказать: «Э! Ты надоел мне. Отстань!»
Хами-бей начал свою речь, слегка улыбаясь, словно удивлялся тому, что вынужден защищать столь очевидную истину, и еще раз вкратце изложил все дело. Начав с того, что Шакир и Али были друзьями детства, вместе играли, он подчеркнул, что между ними никогда не было ничего такого, что могло бы вызвать вражду, и невозможно даже себе представить причины, которые могли бы натолкнуть одного из них на мысль об убийстве.
О Муаззез на суде никто даже не заикнулся, потому что обе стороны не желали сердить каймакама, впутывая его в это дело. К тому же никто не мог затронуть этого вопроса еще и по той причине, что сватовством Муаззез занимались женщины, и даже Шериф-ага не мог настолько переступить границы приличия, чтобы позволить своей жене выступать на суде свидетельницей.
И судья, который все это знал, вынужден был до конца выслушать монолог Хами-бея, сотрясавшего стены суда:
— Убитый и мой подзащитный были связаны такой искренней и самоотверженной дружбой, что речи о какой-то там вражде быть не может, более того, перед лицом опасности они
Перейдя к событиям роковой ночи, Хами-бей заявил, что все были пьяны и, развеселившись, стреляли в воздух, что Али сразили две шальные пули и налицо имеется не преступление, а несчастный случай. Заключил он следующим образом:
— Виновником этого несчастного случая не может быть Шакир-бей, ибо в заключении государственного патологоанатома, составленном на основании вскрытия трупа, точно установлены характерные особенности оружия, явившегося причиной смерти, которые совершенно не совпадают с характеристикой того оружия, которое носил мой подзащитный.
— Высокий суд! Мы являемся здесь свидетелями еще одной прихоти божественного провидения, еще одной случайности. Происходит несчастный случай, и погибает один из сынов нашей родины. Это само по себе уже достаточное несчастье. И вот судьба, не желая расчищать путь еще одному несчастью, направляет руку правосудия на ложный путь, тем самым давая повод для предания забвению истинного, но невольного виновника несчастья…
К концу защитительной речи два члена суда, сидевшие рядом с председателем, начали засыпать. Шериф-эфенди, стоявший в углу, не желая видеть, как будет оправдан убийца его сына, тихонько вышел из зала и, тяжко вздыхая, поплелся домой.
Шакир тоже дремал на своей скамье. После того как Хами-бей закончил речь, председатель объявил, что заседание переносится на следующий день, когда и будет вынесен приговор. Как все и ожидали, этот приговор был оправдательным.
IX
Апатия, слабость, напавшие на каймакама после того, как миновали трудные дни, не были чем-то преходящим, наоборот, они усиливались день ото дня: у него обнаружилась болезнь сердца.
Эта болезнь мало-помалу давала себя знать еще раньше, уже с тридцатилетнего возраста. Ему все труднее становилось ходить пешком, подниматься по лестнице, в гору, и, выпив лишнего, он плохо чувствовал себя всю ночь. Но болезнь вдруг обострилась. Раньше он не принимал ее всерьез, считая; что это естественно после перенесенного волнения и большой усталости. Но несколько месяцев назад этот недуг, о котором он в последние годы стал совсем забывать, так как вел в Эдремите довольно спокойную жизнь и дом его помещался на невысоком месте, неожиданно посреди ночи разразился сильным сердечным приступом и острой болью в груди и с тех пор все время давал о себе знать.
Это произошло примерно в те самые дни, когда был убит Али. Гнетущая тишина, вздорность всего, что творилось в его доме, недоверчивый вид Юсуфа, который его избегал, безразличие Муаззез, возраставшее день ото дня, и, наконец, непрерывное ворчание Шахен-де довели его до того, что ему стало душно в собственном доме. О том, чтобы пойти в присутствие, ему не хотелось думать. Пообедав дома, он надел пальто, выскочил на улицу и направился к северной окраине городка. Он шел, увязая в грязи, среди оливковых рощ и искал родник, который, как он слышал, находился где-то неподалеку, но где точно, он не знал. Говорили, что рядом с родником растет огромная чинара; это место для прогулок ему очень хвалили, и с неожиданно пробудившимся интересом Саляхаттин-бей решил непременно разыскать его. На склонах холмов за оливковыми рощами вырисовывались разбросанные там и сям купы деревьев; одни из них еще стояли голые, другие уже окутывались светло-зеленым покрывалом молодой листвы. Но где именно среди них скрывался родник, он не знал и направился к тем, что казались ему ближе всех. Среди олив росли деревья слив и абрикосов. Они были усыпаны прелестными розовыми цветами. Стоило пройти мимо них, как вас окутывал и опьянял их аромат.