Избранное
Шрифт:
«К чему все это? — подумал я. — И впрямь, что примечательного в сегодняшней ночи? Сами придумали божка — и сами ему поклоняемся. Шли бы лучше все по домам — да ложились спать! Что нам здесь делать? Вертеться, как они, прижавшись друг к другу? С одной только разницей — целоваться мы, конечно, не будем… Ну, а танцевать-то я смогу или нет?..»
Еще когда я учился в Стамбуле, в школе изящных искусств, приятели показали мне несколько танцев, которым сами они научились у русских белоэмигрантов, наполнявших в то время город. Я даже мог с горем пополам кружиться в вальсе… Но с тех пор прошло полтора года.
Номер Марии продолжался меньше, чем я предполагал. В зале стоял невероятный шум. В тот вечер каждый предпочитал развлекаться сам. Мария быстро переоделась, и мы сразу же направились в большой ресторан «Европа», рядом со станцией Анхальтер. Здесь царила совсем другая атмосфера. В нескольких огромных залах кружились в танцах сотни пар. На столах стояли батареи бутылок различного калибра и цвета. Некоторые посетители уже клевали носом; другие сидели в обнимку.
Мария была странно весела. Игриво ударяя меня по руке, она говорила:
— Знала бы, что ты будешь сидеть такой хмурый, выбрала бы себе другого кавалера.
Она с удивительной быстротой опустошала бокалы рейнского и требовала, чтобы я не отставал от нее.
После полуночи началась настоящая вакханалия. Повсюду слышались возбужденные крики и хохот. Под гром четырех оркестров вальсировали, шаркая ногами, многочисленные пары. Необузданные страсти послевоенных лет проявлялись здесь во всей своей наготе. Горестно было смотреть на безумствование молодых людей с блестящими неврастеническими глазами и на девушек, убежденных, что, дав волю своим половым влечениям, они выражают протест против глупых условностей общества, против его ханжеской морали.
— Раиф! Раиф! — воскликнула Мария, протягивая мне еще один бокал вина. — Ну что ты сидишь как в воду опущенный? Ты же видишь, как я стараюсь избавиться от меланхолии. Хоть сегодня отвлечемся от своих грустных мыслей. Представь себе, что мы — не мы! Мы только частица этой толпы. Все они не таковы, какими кажутся. Но нет, я не хочу! Не хочу сейчас вникать в их истинные мысли и чувства! Пей и веселись!
Я понял, что она захмелела. Она пересела поближе и положила мне руку на плечо. Сердце у меня затрепетало, как попавшая в силки птица. Ей почему-то казалось, что я скучаю. А я был счастлив, так счастлив, что смех замирал у меня на устах.
Снова заиграли вальс.
— Пойдем… — несмело шепнул я ей на ухо. — Только не сердись — я ведь не очень хорошо танцую…
Она тут же вскочила, сделав вид, что не расслышала моих последних слов.
— Пойдем!
И мы закружились в толпе танцующих. Впрочем, это даже нельзя было назвать танцем. Сжатые со всех сторон, мы топтались на одном месте. Но были довольны. Мария не отрываясь смотрела на меня. В ее черных задумчивых глазах по временам вспыхивал какой-то странный, загадочный свет. От ее груди исходил едва уловимый, удивительно приятный запах. Но приятнее всего было сознавать ее близость и то, что я тоже для нее что-то значу.
— Мария, — прошептал я. — Сколько радости может доставить один человек другому. Мы сами не знаем, какая в нас таится сила.
Ее глаза на миг снова вспыхнули. Окинув меня пристальным взглядом, она вдруг закусила губу. И, сразу сникнув, устало проговорила:
—
Мы вернулись к столу. Она опустошила еще несколько бокалов вина и неожиданно встала.
— Я сейчас вернусь, — сказала она и, покачиваясь, ушла.
Несмотря на все уговоры, пил я не так уж много и. был только слегка навеселе. Но голова моя раскалывалась от боли. Прошло минут пятнадцать, а Марии все не было. Обеспокоенный — уж не стало ли ей плохо — я принялся искать ее. Около туалетных комнат толпилось много женщин — кто расправлял платье, кто подкрашивал губы перед зеркалом. Марии тут не было. Не было ее и среди женщин, сидевших на расставленных вдоль стен диванах. Беспокойство мое усилилось. Задевая стоявших и сидевших людей, я обежал все залы. Перепрыгивая через несколько ступенек, спустился в вестибюль. И здесь я не нашел Марии.
И вдруг сквозь затуманенное стекло парадной двери я увидел на улице белеющую фигуру. Я выскочил через турникет наружу — и невольно вскрикнул. Обхватив голову руками, Мария стояла у дерева. На ней не было ничего, кроме тонкого шерстяного платья. На ее волосы и лицо медленно падали снежинки. Услышав мой голос, она обернулась и с улыбкой спросила:
— Где ты пропадал?
— Это у тебя надо спросить, где ты пропадала? Что ты здесь делаешь? — закричал я.
— Тсс! — остановила она меня, приложив палец к губам. — Я вышла глотнуть свежего воздуха и немножко охладиться.
Я чуть не насильно втолкнул ее в холл и усадил на стул. Потом поднялся наверх, рассчитался с официантом. Надел свое пальто и помог ей одеться. Мы вышли на улицу и зашагали по снегу. Она старалась идти как можно быстрее, крепко уцепившись за мою руку. По дороге нам то и дело попадались захмелевшие парочки и веселые шумные компании. Многие женщины были одеты слишком легко — словно праздник не зимний, а весенний. Все были оживлены, громко смеялись, шутили, пели песни.
Пробираясь сквозь толпы веселых прохожих, Мария все ускоряла шаг, я еле поспевал за ней. По дороге кто-то пытался с ней заговорить, кто-то даже лез целоваться, но она отделывалась от всех, пренебрежительно улыбаясь, — и снова спешила вперед. Я убедился, что она вовсе не так пьяна, как я думал.
Когда мы наконец свернули в тихий переулок, она сразу же замедлила шаг.
— Ну как? Доволен ты сегодняшним вечером? — спросила она. — Надеюсь, хорошо повеселился? Я уже давно так не веселилась… Очень давно…
Она громко рассмеялась — и вдруг закашлялась. Кашель был очень сильный, все ее тело сотрясалось, но она не выпускала моей руки.
— Что с тобой? — испуганно спросил я, когда кашель на миг прекратился. — Вот видишь, простудилась!
— Ох! — опять расхохоталась она. — Как я сегодня веселилась! Как веселилась!
Опасаясь, как бы этот смех не перешел в истерику, я спешил довести ее до дому.
Шаг ее становился все менее и менее уверенным. Силы явно ее оставляли. Я же, напротив, на морозном воздухе быстро пришел в себя. Чтобы она не упала, мне пришлось обнять ее за талию. В одном месте, переходя улицу, мы поскользнулись и чуть не грохнулись на снег. Мария что-то тихо бормотала себе под нос. Сначала я подумал было, что она напевает песенку. Но, прислушавшись, я понял, что она разговаривает со мной.