Избранное
Шрифт:
Прочие, знали бы,
что им она пророчит.
Век бы её любил,
только не позабыл
пристально-злые волчьи
гаснущие зрачки
окон на дне реки…
Снова, как той ночью
смотрят, не узнают…
Ну а меня уют –
корчит…
* * *
Стою
пытаюсь память бедную согреть
и усмехаюсь мыслям невесёлым.
Былой костёр хочу разворошить,
но нет огня, а сверху порошит
тончайший снег февральского помола.
Возможно это вечности налёт,
он покрывает жизни переплёт,
как пыль. Коснись рукой и отразится
звезда ночная, впаянная в лёд,
горящая над новою страницей.
В Ялте
Море умирает возле мола,
делает ленивые зевки,
всё во время шторма раскололо,
а теперь шлифует черепки.
Изумрудным донышком бутылки
пробует прельстить и обмануть.
До чего бездонная копилка –
стоит только руку протянуть…
А усадьба светится в тумане
и горит над берегом костёр,
и стреляет чаек дядя Ваня
над вишнёвым садом трёх сестёр.
* * *
Прибывает
Видно где-то в верховьях дождь, а над нами ясно.
Даже если ветер доносит раскаты грома, —
“Ничего, — говорю, — пронесёт стороной.
Не страшно”.
Я уже привык к этим низким слоистым далям.
Оттого, видать, простор не радует взгляда.
Я лицо подставляю первым тяжёлым каплям.
“Ничего, — говорю, — наверное, так и надо”.
Ай да ветер дунул. С крыши летит солома.
Убирают бельё хозяйки, закрыли ставни.
Прибывает вода, подступает вплотную к дому.
“Ничего, — говорю, — пройдёт. А жизнь и подавно”.
* * *
Вот город, в котором давным-давно
суша напоминает дно,
камень стен источает сырость.
Вот дом, в котором я жил и вырос,
где, растворяя утром окно
во двор-колодец, мне суждено
страдать от жажды. Так уж случилось,
что этот город, в который влюблён,
фотогеничный со всех сторон,
равно прекрасный и в фас, и в профиль,
где я, двадцать лет отходив в “Сайгон”,
выпил цистерну плохого кофе,
давит меня, как гранитный гроб.
Но такой уж, видно, я остолоп,
предпочитающий жить в могиле.
Всё ожидаю всемирный потоп
именно здесь, увидеть чтоб
тонущим Александрийский Столп
и среди волн золотые шпили.
Вот сюжет картины — “Приплыли”.
* * *
Над головой бабахнет пушка.