Избранное

Адамян Нора Георгиевна

— Капелек успокоительных, может, даст.

В палате замолчали. На кровати рядом с Зоей кто-то сладко похрапывал.

— Наташа спит, и горя ей мало, — вздохнула Галя.

— Ребенок, что ей, — отозвалась Анна Николаевна.

Зоя попыталась передвинуться, перевалиться на бок, изменить положение. Ничего не получалось. Поперечная дощечка, пригипсованная к ноге, крепко держала ее в одном положении. Спина онемела. Зоя положила руку на поясницу, и это движение сейчас же отозвалось болью в плече. Холод от мертвого, тяжелого гипсового сапожка распространялся

по всему телу. Ее била дрожь, и сжимала горло едкая жалость к себе, искалеченной и затерянной среди чужих, безразличных людей.

У окна зашевелились. По палате прошла коренастая, почти квадратная фигура с маленькой головой и толстой гипсовой рукой, которую она держала на весу.

— Пошла все-таки, — удовлетворенно сказала Галина, когда за Варварой Петровной закрылась дверь. — Как хотите, а в душе она не плохой человек.

— Все может быть, — покорно согласилась Анна Николаевна.

Опять стало тихо в тусклой комнате. Не сказав ни слова, вернулась обратно Варвара Петровна и улеглась, закутавшись с головой. За окном всё бежали и бежали по кольцу машины, бежали мимо старого зеленоватого дома с колоннами. От их движения слегка сотрясалась кровать и чуть слышно позвякивала ложечка в стакане. Колючие крошки гипса, обретя самостоятельное движение, распространились по всей кровати, и больше не стало сил терпеть эту муку. Казалось, если сейчас же не откроется дверь, лопнет сердце.

Дверь распахнулась. Круто постукивая каблучками, вошла девушка, туго обтянутая коротеньким халатом.

— Ну, что надо? — спросила она, встав у спинки кровати. И тут же заметила непорядок: — Вам сказано было — не закрывать ногу. Гипс же высохнуть должен. Вроде бы можно понять.

— Мне холодно, — сказала Зоя, — плохо мне. Позовите врача.

— Это еще зачем? У вас все нормально. Придет няня, спросите у нее второе одеяло.

Руки у девушки были заложены в карманы халатика, и тем самым определилось, что делать она ничего не собирается.

— Я не могу больше лежать на спине.

— Привыкайте, — сказала сестра, — вам теперь больше двух месяцев на спине лежать.

— Да что же такое со мной?

— Обыкновенный перелом, — она пожала плечами, потом, точно смилостивившись, вынула из карманов руки, поправила температурный листок, привешенный к спинке кровати, спросила нетерпеливо: — Ну, все? — и, так же стуча каблучками, вышла из палаты.

Все. Обыкновенный перелом. Через это прошло несчетное множество людей. Это не смертельно. К таким вещам можно даже отнестись с юмором: «Вы слышали? Зоя сломала ногу! Вот угораздило!»

Сестра не сделала ничего, и все-таки Зое стало не то чтобы легче, а как-то терпимее. Будто отпустил какой-то зажим. Она знала, что не заснет, заснуть было невозможно, но вся собралась и стала терпеть, пропуская через свое терпение медленное ночное время.

3

Сна не было. Временами накатывало тяжкое забытье, сквозь которое прорастает и боль и мука. Но все-таки Зоя не слышала, кто и когда выключил лампочку. Потом всю ночь по

потолку текли световые полосы от проносящихся машин. У окна тяжко храпела Варвара Петровна. На какой-то тихой улице, в тихой комнате спала женщина, вернувшаяся со свидания. Спала удобно, свернувшись бубликом или уткнувшись лицом в подушку и подогнув под себя одну ногу.

Если бы Зоя тоже могла повернуться на бочок, она уснула бы. Так ей казалось.

Машины понемногу затихли. Редко-редко пробегал одинокий луч. Варвара Петровна храпела все громче, с надрывом. Зоя терпела озноб, тяжесть, тоску.

Потом полоснул по глазам свет. Застучали каблуки. «Возьмите градусник», — громко сказала сестра. Ее круглые глаза, удлиненные густой черной тушью, смотрели мимо.

На койках зашевелились.

— Прах вас дери, — сказала Варвара Петровна, — всю ночь глаз не сомкнула. Только-только задремала…

Покачиваясь, сидела Анна Николаевна. Копошилась в своей тумбочке Галя. Не проснулась только девочка Наташа. Сестра потрясла ее за плечо, но сквозь сон, не открывая глаз, Наташа невнятно и яростно выкрикнула: «Нет, нет, рано еще…» — и уткнулась в подушку. Сестра силой отогнула ей руку и сунула градусник под мышку.

— Разобьет еще, как в прошлый раз, — посетовала Анна Николаевна.

— Да чего ей мерить, у нее всегда нормальная, — сказала Галя.

— Положено, и не о чем говорить, — строго прекратила разговоры сестра и ушла, прижимая к груди толстую тетрадку и стакан с термометрами.

Варвара Петровна тотчас положила термометр на тумбочку и завернулась с головой в одеяло.

— Еще часа полтора поспать можно.

— Да уж теперь дома отоспишься. Сегодня уйдешь? — спросила Анна Николаевна.

— Не выпишусь я сегодня. Еще дня два побуду.

— Ох, я бы домой на крыльях полетела, — сказала Галя.

Варвара Петровна рассердилась.

— «Полетела бы, полетела»! — передразнила она. — У меня за спиной мамочки нету. Я сама одна себя обслужить должна. Попробуй-ка с таким чемоданом…

Она еще долго ворчала, не обращая внимания на робкие извинения девушки.

Анна Николаевна рассмотрела свой градусник:

— Кажется, нормальная.

— А у меня тридцать семь и семь с самого утра, — пожаловалась Галя.

— Ничего не сделаешь.

— А у вас? — спросила девушка.

Зоя вытащила термометр:

— Тридцать семь и одна.

— Это ничего, это от потрясения. Вообще переломы большой температуры не дают. Разве после операции.

— Какая операция? У меня обыкновенный перелом.

— А теперь переломы так и лечат. Кости гвоздем скрепляют.

— Под наркозом?

— Конечно.

— Но я не хочу.

— Ох, ох, — заворочалась Анна Николаевна, — я вот тоже не согласилась. Сколько меня врачи уговаривали. Сам профессор даже приходил. Уперлась — ни в какую. Боялась, сердце не выдержит. Вот третий месяц лежу на растяжке, и конца не видно. Последний рентген показал — мозоль слабая, никудышная. А женщина тут была, старше меня на два года, так через десять дней после операции на костыли встала.