Избранное
Шрифт:
В двухэтажном белом доме заповедника Байрамуков оставил Нину перед дверью с дощечкой «Директор».
Нина стояла в коридоре, смотрела в окно на пестрый цветник перед домом и прислушивалась к тому, что говорили в кабинете. Слышно было только Байрамукова. Голос Леонида Петровича звучал ровной однотонной нотой. По коридору изредка проходили сотрудники заповедника. Девушка, нескладная в своей худобе, подчеркнутой узким свитером, приветливо спросила у Нина: «Вы кого-нибудь ждете?» — «Жду», — ответила Нина. Девушка кивнула и отошла. Но за это время
— Почему я тебе строителя приведу? Строителя я себе возьму… Просто женщина. Тебе надо работать? И ей надо.
Что-то невозмутимое, негромкое проговорил директор.
— Пустой разговор, — крикнул Байрамуков, — в горах лучшие пастбища нельзя тронуть — заповедник, дерева в лесу срубить не даешь — заповедник. Даже медведя убить не позволяешь. А я тебе одного человека привел, ты не можешь его на работу устроить. Ты мне ни в чем навстречу идти не хочешь. Такое отношение, да?
Леонид Петрович что-то спросил.
— Высшей культуры, может быть, не имеет, — ответил Байрамуков, — но человек вполне грамотный.
Снова тихий вопрос, и опять взорвался Байрамуков:
— Тебе за твои пятьдесят рублей и языки знать надо? Хорошо. Английский знает. Немецкий знает. Еще что надо? Французский тоже выучит. Пожалуйста!
Нине хотелось работать в этом большом тихом доме. «Пробойнее надо быть, ангел мой, за себя не скажешь, кто же за тебя скажет», — вспомнила она Тасины поучения и открыла дверь.
— Вот эта женщина, — обрадовался Байрамуков, — еще благодарить будешь за такого работника.
До сих пор Нина много раз встречала Леонида Петровича в мятом пыльнике, в сапогах. Сейчас, в синем костюме и белой сорочке, он неожиданно оказался молодым и красивым.
— Сами договоритесь, — удовлетворенно решил Байрамуков, — чтоб все хорошо было.
Леонид Петрович молчал. Он не встал с места, когда в комнату вошла Нина, не встал, чтобы проводить Байрамукова. Он не знал правил хорошего тона или отвергал их и жил по своим правилам.
— Мы с вами давно знакомы, — сказала Нина. — Помните, вы меня из леса выгоняли?
Леонид Петрович вдруг страшно смутился, покраснел и стал оправдываться совершенно всерьез:
— Я не выгонял, но ведь у нас там посадки… Мы ими очень дорожим. Вы понимаете, в заповеднике все должны быть предупреждены…
— Выгоняли, выгоняли, — забавляясь его растерянностью и радуясь тому, что ей вдруг стало легко с ним разговаривать, упорствовала Нина. — Вы так и сказали: пошла вон…
Он не понимал шуток:
— Я этого никогда не говорил. — И снова нахохлился и замкнулся.
Но теперь Нине это было нипочем. Она села и стала ждать. В комнате блестели крашеные полы. Первый раз в году затопили печи. Сухо и горьковато пахло известкой и горящим деревом. Нине хотелось здесь работать.
— У нас есть музей и при нем библиотека… — начал Леонид Петрович.
Она думала удивить детей рассказом о доме, в котором злобно щурит морду серый
— Там еще есть змея в банке. Гадюка обыкновенная называется. Она не так часто встречается в наших лесах, но в заповеднике ее тоже убивать нельзя. И вообще я там сто раз была.
И Артюша там бывал. Он сказал, что рядом с музеем, в вольерах, живут настоящие олени.
— Вы точно не рады, что я буду работать в таком интересном месте, — огорчилась Нина.
— Мы рады, — сказала Гаянка, — дай двадцать копеек, мне тетради надо купить.
Она стала не то чтобы самостоятельная, а словно обособленная. У нее образовался свой мир, и Гаяна отталкивала от себя все, что могло нарушить гармонию этого мира. Так, узнав о смерти бабушки Заруи, она ни о чем не спросила Нину и больше никогда ни разу не вспомнила и не заговорила о бабушке.
«Георгий!» — с горечью думала Нина. Он тоже умел отстранять от себя все, что нарушало его внутреннее равновесие.
Артюша тоже молчал, но совсем иначе. Нину угнетало выражение горечи на детском лице. Спрашивать она не могла. Ей нечего было предложить мальчику.
Перед новой работой надо было навести порядок в запущенном хозяйстве. Стирка, посуда, полы. Потом глажка, штопка.
Из чемоданчика Гаяны Нина выгребла кучу носков, скомканных рубашонок и платьев. Чистое, грязное — все вместе. Гаяна аккуратностью не отличалась. У Артюши в ящике было больше порядка, но его клетчатые рубахи давно не стирались. Нина вытащила майки, джинсы, трусики. Привычно освобождала карманы от хлама. Клапан зеленой рубашки оказался застегнутым на английскую булавку. Она отстегнула булавку и вынула письмо Георгия, то самое, в котором он писал о смерти бабушки Заруи, описывал ее похороны и вскользь упоминал о ее комнате, которая осталась за Артюшей.
Письма Георгия всегда лежали в тумбочке у кровати Нины. Мальчик взял себе это письмо. В том же кармане она нашла тщательно сложенные деньги — трешку, две рублевки и немного серебряной мелочи. В самом уголке кармана лежали две скрученные в трубочку квитанции от заказных писем. Ей не надо было даже смотреть, она знала, кому они адресованы.
Артюша принес воду. Он поставил ведра на пол и подошел к Нине, глядя на ее руки, держащие письмо и деньги.
Нина молча положила перед ним бумажки, серебро, квитанции и сверху письмо. Потом стала собирать белье.
— Нина, — позвал он хрипло, — мы теперь всегда будем здесь жить?
— Тебе плохо здесь? — спросила она.
— Я хочу уехать. Уедем отсюда.
— Я не могу сейчас уехать. Но если тебе так плохо, я отправлю тебя.
— Куда? — осторожно спросил он.
— Домой. Куда же еще?
— Я не могу один.
— Ты хотел уехать один, — сказала Нина, — ты для этого собирал деньги?
— Я хотел для всех, но деньги трудно собираются. Гаянке уже надо настоящий взрослый билет. Уедем, Нина…