Избранное
Шрифт:
Украинские фронты. Первый, Второй, Третий… Армии на огромном пространстве - от Киева до Черного моря - двинулись на запад. Наш резерв таял, как снег под мартовским солнцем.
…Канун большой весны, благодатные дожди сгоняют последний снег в лесных чащобах, На солнечной стороне цветет мать-и-мачеха, набухают почки; щука вышла на мелководье метать икру. Мария Степановна ухаживает за мной с материнской жалостью. А я, как кулижка, что держится под столетним, дубом даже в жару, застрял в четырех стенах.
Мария Степановна спросила:
– Чи не захворалы? Клыкну я дида Яковченко - дюжий знахарь.
– Не надо, хозяюшка…
– Як знаете.
Каждый день на имя полковника по рапорту. Каюсь, умоляю: в любую часть на любое дело, хоть в штрафной батальон, только не безделье. Ни ответа ни привета, И устав вызубрил, что называется, назубок.
В старой казацкой хате время ползет тихо. На столе лежит устав, за дверью ходит Мария Степановна, поскрипывает колодезный ворот. В печке погуливает ветерок.
Жду, жду… Хочется махнуть туда, где над горами текут облака, а меж ними предвесенняя просинь.
Но вот на Ворошиловскую, пять пришел за мной дежурный по резерву:
– Срочно к полковнику.
Начальник резерва вежлив, предупредителен:
– Садитесь, Константин Николаевич.
«Константин Николаевич»! Каким ветром подуло?
Сижу словно на иголках, смотрю - он открывает сейф, достает из его чрева мое личное дело. Оно было в отделе кадров, а теперь почему-то здесь.
Мотяшкин садится рядом.
– Чтобы все было ясно: во-первых, на вас наложен двадцатисуточный домашний арест, о чем помечено в личном деле; во-вторых, кто вам разрешил через голову своих непосредственных начальников обращаться в Ставку?
– В Ставку?…
Не меньше меня удивлен и полковник.
– На вас прибыл персональный вызов.
– Иван Артамонович вопросительно приподнял брови.
Я понял - Иван Ефимович! Это он, генерал Петров.
– Приказано откомандировать в распоряжение штаба Третьего Украинского фронта.
Любопытство не давало ему покоя, оно ощущалось в каждом его слове.
…Я богаче всех на свете! При мне проездные документы, куча денег, пакет с личным делом.
Ну, Галина, закатим на прощанье пир! На базаре накупил всякой всячины, иду на окраину, напеваю: «Нас побить, побить хотели. Нас побить пыталися…»
Вот она, калитка, нажмем плечом - сама поддается. Почему-то заперта наружная дверь дома. Топчусь в нерешительности. Прямо на меня идет дедок с охапкой дров. Увидел меня, обалдел.
– Тащишь?
Дед, опасливо скосив глаза, шаг за шагом отступая, споткнулся, чуть не упал. Я поддержал его.
– Ну?
– Уси тащат, а мне и бог велит…
– Где Галина Сергеевна?
– Ге-ге,
– Как это «увели»?
– Шнель, шнель, як казали нимцы.
– Врешь, старый хрыч. Было б время, я бы показал тебе "шнель, шнель»!…
В горвоенкомате начальник первой части спросил:
– Кравцова - ваша жена?
– Нет.
– Может, сестра?
Я молчал. Он приказал дежурному офицеру выяснить все, что меня интересовало. Не успели обменяться с ним несколькими фразами, как вошел дежурный и доложил:
– Галина Сергеевна Кравцова добровольно мобилизовалась на фронтовые медицинские курсы.
…Стою на берегу Кубани. Глинистая вода валом валит в низовье. Напор - плотине не устоять. Слежу за потоком, его силой, неудержимостью. Шумит река, нещадно грызет свои берега. Вот-вот унесет она чернеющую здесь скамейку без спинки, стоящую под дубом, сердцевина которого спалена молнией…
* * *
Пассажирский миновал Тихорецкую. Впереди станция Сосыка. От нее сорок верст до моей станицы. За окнами лежит плодородная кубанская равнина - поле древних и недавних битв. Седые курганы перемежаются свежими солдатскими могилами. На телеграфных столбах следы автоматных очередей - чужих и наших.
К вечеру проехали Батайск, поезд замедлил ход и шел по насыпи. Стемнело. Приближались к Дону.
В годы детства я, бывало, стоял у вагонного окна, затаив дыхание смотрел, как впереди на высоком берегу Дона вырастает большой город с сотнями тысяч огней. Сейчас там ночь, разве мелькнет где синенький огонек путевой стрелки.
Через Дон ползем по временному настилу. Внизу река, слышно, как бьется вода о бетонные быки.
Как ни темна ночь, все же удается разглядеть черные проемы окон, полуразрушенные стены, устрашающе нависшие над Доном.
До Лозовой состав шел довольно сносно. Были, конечно, стоянки, но терпимые. Однако начиная с Ясиноватой все пошло вкривь и вкось, стоянки удлинились, народишка всякого ранга и всякого звания набилось - не продохнуть.
Фронт находился в движении - шло весеннее наступление. Фронтовой отдел кадров я нагнал в хуторе за высоким берегом Южного Буга.
– Вот и отлично!
– сказал полковник, начальник отдела кадров, выслушав мой короткий рапорт и приняв от меня специальный, с сургучными печатями, пакет.
– Приказ о назначении издавать пока не будем. Последнее слово за командующим Степной армией. Штаб ее между Бугом и Днестром, догоняйте.
…Фронтовые дороги весны 1944 года - бездорожье. Редко на попутном транспорте, а в основном пешочком на запад, на запад.